«Слово “атеист” мы забыли? Или оно становится ругательным?»

Генлайн
Aug 8, 2017 · 11 min read

Нина Щукина — профессор социологии, который изучает общество не только в теории, но и на практике, выступая в качестве общественного эксперта и участника публичных слушаний и обсуждений по бюджетам министерств Самарской области. Она не раз задавала чиновникам вопросы, насколько необходимы и оправданны крупные бюджетные субсидии религиозным организациям — на строительство новых культовых зданий и работу с детьми. О том, как религия стала самым доступным для власти институтом развития духовности и возможен ли реальный диалог с ней на эту тему, Нина Щукина рассуждает в интервью для Генлайн.

“Попросили”

— Вы уже несколько лет выступаете в качестве общественного эксперта, участвуете в слушаниях по бюджетам ряда министерств, включая Министерство образования и Минэкономразвития, которые выделяют бюджетные средства религиозным организациям, и больше всего — Самарской епархии РПЦ. Тема конфликтная и не раз обсуждалась на публичных слушаниях, где эксперты требовали объяснить большие расходы на религию. Есть ли реакция?

— Тема с финансированием религиозных организаций — одна из самых сложных на общественных слушаниях. Постоянно, из года в год, мы спрашиваем: почему МЭРИТ финансирует религиозные организации в несколько раз больше, чем другие НКО Самарской области? Почему именно для них финансирование, бывает, превышает план? Так, в 2015 году с трибуны общественных слушаний выступала доктор юридических наук, профессор Самарского университета и спрашивала МЭРИТ, почему в 2014 году, в период дефицита областного бюджета финансирование религиозных организаций в два раза превысило план — 475 млн руб. при плане 275 млн.? Ответ МЭРИТ был по сути таков: «попросили»… Другие социально-ориентированные НКО по плану в 2016 году должны были получить 8,5 млн. руб, а получили только 6,2 млн. руб. Но религиозные организации по закону — разновидность НКО, и финансироваться они должны на равных основаниях. Кстати, мы до сих пор ждем ответ из МЭРИТ на вопрос: почему в отчетном 2016 г. оно профинансировало религиозные организации почти в 18 раз большем объеме, чем все другие СО НКО…

В этом году мы рассматривали еще один спорный вопрос — экспертизу образовательных программ Детского епархиального образовательного центра, в котором, по данным самого Центра, обучались 14 тыс. воспитанников. Его финансирование с 2012 года выросло с 32,8 до 100, 7 млн.руб в 2014 г., в 2016 г., в условиях дефицитного бюджета -78 млн руб. Но только в прошлом году было принято решение на итоговых публичных слушаниях о профессиональной экспертизе программ ДЕОЦ силами специалистов Дворца детского и юношеского творчества Самары. Мы добивались этого несколько лет, проходила даже проверка финансирования ДЕОЦ по поручению губернатора, по итогам которой был сделан вывод о «формальном подходе» к «вопросам определения размера субсидий, выделяемых центру, а также отсутствие должного контроля за их использованием». В 2016 году в центре реализовывалось то ли 67, то ли 58 программ — в разных источниках фигурировали разные данные. Но после принятия решения об экспертизе их количество внезапно было сокращено на две трети и в итоге до экспертизы дошли только 25 программ. Министерство образования сообщило, что это произошло «в связи с тем, что многие так называемые авторские программы ДЕОЦ дублировали друг друга». ДЕОЦ объясняет сокращение реализуемых программ сокращением бюджетного финансирования. Таким образом, потребовалось не менее 4 лет, чтобы программы ДЕОЦ прошли профессиональную экспертизу, хотя и в урезанном почти на две трети — «по инициативе ДЕОЦ» — виде. Наши многолетние и многосторонние переговоры — сложный процесс, но сам факт вынужденного реагирования на нас — это тоже результат.

— В большинстве регионов России финансирование строительства церквей полностью возложено на плечи бизнеса, пусть иногда и в добровольно-принудительном порядке. Бюджетные субсидии Самарской области в этом плане уникальны. Может быть, через бюджетное финансирование власти предпочитают так или иначе управлять отношениями с епархией? Насколько, по Вашему мнению, такие отношения важны для тех представителей власти, которых вы наблюдали в общении с МЭРИТ и другими ведомствами?

— То, что власть хорошо дружит с РПЦ — на поверхности, это внешняя часть айсберга. Интересно обоснование — почему дружит, во имя чего и каковы ожидаемые результаты. По одной из версий чиновников, когда губернатор Меркушкин пришел к власти в нашем регионе, он застал уже сложившиеся практики финансирования церкви и встал перед дилеммой — или прекратить финансирование, или завершить строительство объектов, чтобы деньги не улетели в трубу. Но это лишь одно из объяснений. В Минсоцдеме есть выплаты многодетным семьям «К дню Святой Пасхи», и мы который год спрашиваем — почему именно к Пасхе, а не к Дню матери, например, почему в государственных документах используется религиозная терминология, и так далее. Ведь у нас и государство светское — ст. 14 Конституции РФ — основного закона государства никто не отменял, и конфессий в регионе много. Этот вопрос в итоге был вынесен на заседание Самарской Губернской думы, но ничего не изменилось.

Звучал такой аргумент: финансирование деятельности религиозных организаций как мощный инструмент борьбы с терроризмом. Возникает в этой связи вопрос: уровень терроризма в нашем регионе выше, чем в других? Если да, тогда где государственные программы — научно обоснованные, а не всплеск эмоций? К тому же, согласно теориям социальных изменений, на начальном этапе изменений, если у нас есть задача изменить поведение людей, перед ними должны выступать авторитеты с большой буквы, реальные, а не формальные, и к тому же носители желаемых качеств. С формальной точки зрения — представители Самарской епархии — такой авторитет. Вспомним получившую широкое распространение практику их выступлений в вузах. Разумеется, практика эта — разная. Но как закончилось такая встреча в СамГЭУ? Как резко и грубо, с переходом на личности, отреагировали священнослужители на критическую реплику одной из студенток, к тому же верующей. В такой ситуации является ли бюджетное финансирование религиозных организаций эффективным инструментом изменения сознания и поведения людей?

Самый легкий вариант ответа на вопрос, под какие цели и задачи так мощно финансируется РПЦ, — политика российского государства вообще, включающая в себя приоритет РПЦ. Министр обороны крестится, въезжая на Парад Победы 9 мая, другие министры стоят ночь в храме, теология стала наукой и так далее. Но в регионах эта политика интерпретируется по-разному. Может быть, у нас реализован просто самый элементарный уровень интерпретации этой политики? Например, «Наблюдательный, Попечительский и Общественный советы по изданию «Православной энциклопедии» предложили субъектам Российской Федерации закупить комплектов «Православной энциклопедии» для школьных библиотек регионов. Но ведь нас никто не обязывает это делать, к тому же это общественные структуры. А мы старательно покупаем на 7,5 млн рублей в год тома этой энциклопедии, большая часть которых размещена в Интернете, на сайте того же ДЕОЦ. Более того, все школы у нас на 100% укомплектованы методическими пособиями по «Основам православной культуры». Приобретая «Православную энциклопедию» за бюджетные средства в условиях жесткого бюджета, власть утверждает, что это приобретение вызвано «необходимостью создания благоприятных условий для духовно-нравственного образования обучающихся». Но отождествлять духовность с религиозностью, тем более с православием, мы могли в начале 20 века. Только не сегодня. Тем более в Самарской области, многоконфессиональном регионе, нельзя отождествлять духовность и православие. Получается, что духовность интерпретируется на самом элементарном уровне, без обращения к научным текстам, что в условиях развития ряда наук, включая социологии духовности вызывает — как минимум — недоумение. Отдать в руки церкви формирование духовно-нравственной личности– самый простой для власти способ влияния на детей и молодежь под красивой вуалью. Как не вспомнить в этой связи резолюцию Парламентской Ассамблеи Совета Европы 2007 года «Опасность креационизма для образования», о серьезной настороженности мировых научных сообществ поисками многих конфессий путей проникновения своих идей в сферу образования, о подмене «науки верованием».

— Если мы отдаем воспитание части детей в руки церкви, получается, что регион не может реализовать для них программу «воспитания духовности» самостоятельно. Нет ли у вас ощущения, что никто во власти просто не знает, какой духовность может быть без православия?

— Возможно, потому что это самый легкий вариант и поощряется на формальном уровне. Зачем мудрствовать, если есть РПЦ, которая знает, что такое духовность — духовность в православии, и все тут. Но это тема проблемная, судя по широчайшему общественному резонансу вокруг уголовных дел об оскорблении чувств верующих. Значит, все не так просто, и надо думать и дискутировать о том, что такое духовность в 21 веке. Сегодня духовность связывается во многом с размышлениями человека над вопросами — кто такой я? С кем я? В чем смысл моего существования, моей жизнедеятельности? Зачем я в этом мире?» Ответы на эти вопросы могут быть самыми разными и не всегда они связаны с религией. Скорее, духовность — это способность испытывать интерес к нематериальным ценностям и иметь более широкий и глубокий взгляд на жизнь.

Давайте обратимся к трудам философов и социологов, к авторитетам с большой буквы, и пусть в их качестве выступают не только представители РПЦ, но и светские эксперты, которые сейчас либо не привлекаются, либо привлекаются избирательно. Можно, конечно, обратиться к более широкому мнению, к широкой общественности. Но, как писал в свое время выдающийся философ Николай Бердяев, обращение к мнению и воле большинства обусловлено лишь одной вещью: я не знаю, в чем правда и истина, и пытаюсь найти их именно таким путем». Но всегда ли истина в мнении большинства, полученном путем, например, ангажированных властью социологических опросов? Вопрос риторический.

Минобразования открыто аргументировало необходимость финансирования Детского епархиального центра «ростом интереса к православной культуре» и «формированием духовно-нравственных, патриотических и этических качеств личности, выработанных Православной цивилизацией». Однако для того чтобы понять, достигнута ли цель, ее надо как-то измерить. Как измерить духовность? Снижением уровнем преступности, который часто упоминается при описании деятельности ДЕОЦ? Как можно узнать, хорошо мы повлияли на детей или плохо?

— Мы можем рассматривать показатель уровня преступности, если берем не один год, а приличный период времени — у того же ДЕОЦ есть возможность отслеживать этот показатель за много лет, с 2008 года, например, или с момента начала дискуссии с общественными экспертами — с 2011–2012 годов. Но в отчетах ДЕОЦ не указывается ни период времени, в течение которого центр зафиксировал сокращение числа правонарушений на территориях, где он реализует свои программы, ни конкретные показатели. Установить прямую зависимость между динамикой преступности и эффектами реализуемых программ дополнительного образования невозможно. Уровень преступности зависит от многих факторов, и программы допобразования на территории — один из самых элементарных и не самых главных среди них. Есть масса теорий, объясняющих преступное поведение несовершеннолетних, и — по сути — ни одна из них не выдержала испытания временем. Наверное, какую-то роль занятия с детьми сыграют, но какую, и адекватно ли этой роли такое масштабное бюджетное финансирование? При социализации у детей масса потребностей лучше узнавать себя, и если мы говорим о воспитании, то здесь важна и исключительна прежде всего роль школы. Именно роль светской школы в светском государстве. Школа объединяет большинство, если не всех детей, в ней работают профессионалы, которые могут говорить с детьми на их языке. Говорить о взрослении, о половом развитии — том, что остро волнует подростков. Для них это важнейшая тема, и здесь много проблем в нашем регионе и в стране. Такой разговор к тому же — дополнительный мотиватор к обучению. Почему бы не выделить школе эти деньги или хотя бы часть, чтобы школа реализовывала программы дополнительного образования и воспитания для всех детей, пусть и с элементами рассказа о православной культуре?

Во время одного из визита чиновников в епархиальный центр кто-то из священников сказал: «Мы учим детей находить смысл жизни», подразумевая, видимо, что смысл жизни может быть найден только в религии.

— А на мой взгляд, смысл жизни — в самой жизни, и целый ряд философов об этом говорили. «Давай поговорим о жизни» — а говоря о ней с детьми, наверное, надо привлекать к дискуссии не только тех, кто исповедует религию. У учеников, как минимум, должен быть выбор, и участники дискуссии не должны навязывать свою точку зрения. Где у нас ученики могут оказаться в ситуации выбора? Слово «атеист» мы забыли? Или оно становится ругательным? Конечно, можно вместо трудного разговора с трудным подростком просто сказать ему «иди к батюшке». Я член аттестационной комиссии специалистов служб «Семья», и за последние годы было немало случаев, когда сотрудники этих служб на аттестации — в государственном учреждении — с гордостью рассказывали о том, как они помогают обращаться к церкви подопечным семьям и детям, о своей собственной религиозности, о том, как дети молятся в летнем лагере.

В 2016 году финансирование деятельности религиозных образовательных организаций из средств Минобразования составило 78 млн руб., в 2017 году по плану — 57 млн. Из МЭРИТ в 2016 году было выделено 125 млн руб., в этом году планируется 107 млн. Это недостаток средств в бюджете или все же, по Вашему ощущению, областные власти решили понемногу сворачивать масштабное финансирование церкви?

- Нет, динамика снижения финансирования объясняется, на мой взгляд, исключительно жестким дефицитным бюджетом. Было бы денег больше — несомненно, церковь финансировали бы больше.

- Представители Самарской губернской думы принимают участие в общественных обсуждениях? Ведь несмотря на практическое полновластие исполнительной власти, формально бюджет у нас все еще принимает дума.

- На слушаниях в Минздраве можно было видеть представителей губернской думы, которые и вопросы задавали, — порой работая на себя, на мой взгляд. Но массового и активного характера эти посещения не имеют.

“Работаем дальше”

— Как вы в целом оцениваете работу института общественных экспертов? Есть ли ощущение, что добились хоть какого-то результата?

— Ощущение смешанное. Представители власти часто говорят, что людей надо слушать и слышать, общаться с ними, но реальных дискуссий не получается, хотя бюджетное финансирование религии — это такое направление, где нужны дискуссии, дискуссии и еще раз дискуссии. На уровне министерств, казалось бы, проходят общественные слушания и обсуждения, но на вопросы и выступления экспертов там отводится, порой, полчаса — и это на 10–12 человек.

Для экспертов все это огромная трата и времени, и психологических ресурсов — мы сталкиваемся и со скепсисом, и даже с обвинениями. Я, например, благодаря своей экспертной деятельности посетила департамент мониторинга общественной деятельности правительства Самарской области. Оказывается, после одного из моих выступлений на публичных слушаниях в 2014 или 2015 году родители детей, обучающихся в ДЕОЦ, якобы пожаловались, что я и еще один общественный эксперт «взывали к майдану». Это письмо мне было только мельком показано, копию я не получила, хотя, считаю, имею право. Я предоставила текст своего выступления, в котором ничего, кроме фактов и цитат, не было. Извинений от ДЕОЦ я, по сути, не получила.

Проблемы отражаются в самой терминологии — например, планируется обсуждение не расходования средств министерством, а докладов об этом. И докладов этих много. Мы неоднократно просили, например, МЭРИТ — не ставьте 5–6 своих докладов в программу слушаний, а разместите информацию на сайте, и ограничьте время докладов 20 минутами, как это делают в Минобразования, Минсоцдеме, Минздраве. Но что-то у них не получается.

- По протоколам публичных слушаний у меня сложилось впечатление, что в Минобразования они проходят более конструктивно, чем, например, в МЭРИТ.

- Минобразования, в целом, больше прислушиваются к мнению общественных экспертов, на мой взгляд. Обычно — за исключением этого года — министр образования и науки Самарской области начинал свое выступление с обзора того, что критиковалось экспертами на предыдущих слушаниях и что было сделано в министерстве, чтобы решить проблемы, обсуждавшиеся на общественных обсуждениях и слушаниях. На слушаниях МЭРИТ и Минфина такой практики нет. Минобразования единственное дважды проводило общественные обсуждения бюджета на территории Центра социализации молодежи. В других ведомствах все проходит за «вертушками». Из таких, казалось бы, мелочей складывается практика и настрой.

В целом, социальные министерства чуть более открыты, например, в Минсоцдеме легко доступны материалы по публичным слушаниям, они делают подробные протоколы с текстами выступлений. В Минсоцдеме и в Минздраве проходят круглые столы перед публичными слушаниями для предварительного обсуждения сложных вопросов, в прошлые годы круглые столы проводило и Минобразования.

В первое время, впрочем, слушания везде были чисто формальными, постепенно ситуация стала меняться. На общественные слушания стали приходить представители разных структур. Например, в Минэкономразвития в прежние годы представителей религиозных структур просто не было, а в последние два года они стали участвовать в слушаниях. Причем это не только представители православной церкви, но и протестанты, и католики, которым тоже стали выделать небольшие деньги, чего раньше не было. Замминистра перестали уходить сразу после своих выступлений и даже подходят к экспертам с вопросами и продолжением разговора, начатого на слушаниях. Конечно, изменения — это процесс противоречивый и многолетний, требует разного рода ресурсов, в том числе терпения — говорить постоянно «про одно и тоже». Стали ли нас слышать? Отчасти да. Наши рекомендации вносят в решения? Отчасти да. Да и мы, общественные эксперты, вроде, меняемся, стараемся в большей степени учитывать приоритеты чиновников, дабы лучше их понимать. Порой, в качестве кредо наших выступлений озвучиваем и такие: «Разговор о проблемах порождает проблемы, разговор о решениях порождает решения». Работаем дальше.

— Юлия Торгашева

Другие тексты серии «Религия и жизнь»

Обитель иноков. Топ-5 объектов Православной цивилизации, за которые мы заплатили из бюджета Самарской области

Православная педагогика. Как учрежденный Самарской епархией РПЦ Детский епархиальный образовательный центр за 10 лет стал крупнейшей негосударственной образовательной сетью в Самарской области

«Когда мы рассказываем ребенку о таинствах и иконах, мы не учим его верить. Мы знакомим его с тем наследием, которое оставила православная церковь» Интервью директора НЦ ДЕОЦ иерея Дионисия Левина

    Генлайн

    Written by

    Мы — это Россия

    Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
    Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
    Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade