
«Слово “атеист” мы забыли? Или оно становится ругательным?»
Нина Щукина — профессор социологии, который изучает общество не только в теории, но и на практике, выступая в качестве общественного эксперта и участника публичных слушаний и обсуждений по бюджетам министерств Самарской области. Она не раз задавала чиновникам вопросы, насколько необходимы и оправданны крупные бюджетные субсидии религиозным организациям — на строительство новых культовых зданий и работу с детьми. О том, как религия стала самым доступным для власти институтом развития духовности и возможен ли реальный диалог с ней на эту тему, Нина Щукина рассуждает в интервью для Генлайн.
“Попросили”
— Вы уже несколько лет выступаете в качестве общественного эксперта, участвуете в слушаниях по бюджетам ряда министерств, включая Министерство образования и Минэкономразвития, которые выделяют бюджетные средства религиозным организациям, и больше всего — Самарской епархии РПЦ. Тема конфликтная и не раз обсуждалась на публичных слушаниях, где эксперты требовали объяснить большие расходы на религию. Есть ли реакция?
— Тема с финансированием религиозных организаций — одна из самых сложных на общественных слушаниях. Постоянно, из года в год, мы спрашиваем: почему МЭРИТ финансирует религиозные организации в несколько раз больше, чем другие НКО Самарской области? Почему именно для них финансирование, бывает, превышает план? Так, в 2015 году с трибуны общественных слушаний выступала доктор юридических наук, профессор Самарского университета и спрашивала МЭРИТ, почему в 2014 году, в период дефицита областного бюджета финансирование религиозных организаций в два раза превысило план — 475 млн руб. при плане 275 млн.? Ответ МЭРИТ был по сути таков: «попросили»… Другие социально-ориентированные НКО по плану в 2016 году должны были получить 8,5 млн. руб, а получили только 6,2 млн. руб. Но религиозные организации по закону — разновидность НКО, и финансироваться они должны на равных основаниях. Кстати, мы до сих пор ждем ответ из МЭРИТ на вопрос: почему в отчетном 2016 г. оно профинансировало религиозные организации почти в 18 раз большем объеме, чем все другие СО НКО…
В этом году мы рассматривали еще один спорный вопрос — экспертизу образовательных программ Детского епархиального образовательного центра, в котором, по данным самого Центра, обучались 14 тыс. воспитанников. Его финансирование с 2012 года выросло с 32,8 до 100, 7 млн.руб в 2014 г., в 2016 г., в условиях дефицитного бюджета -78 млн руб. Но только в прошлом году было принято решение на итоговых публичных слушаниях о профессиональной экспертизе программ ДЕОЦ силами специалистов Дворца детского и юношеского творчества Самары. Мы добивались этого несколько лет, проходила даже проверка финансирования ДЕОЦ по поручению губернатора, по итогам которой был сделан вывод о «формальном подходе» к «вопросам определения размера субсидий, выделяемых центру, а также отсутствие должного контроля за их использованием». В 2016 году в центре реализовывалось то ли 67, то ли 58 программ — в разных источниках фигурировали разные данные. Но после принятия решения об экспертизе их количество внезапно было сокращено на две трети и в итоге до экспертизы дошли только 25 программ. Министерство образования сообщило, что это произошло «в связи с тем, что многие так называемые авторские программы ДЕОЦ дублировали друг друга». ДЕОЦ объясняет сокращение реализуемых программ сокращением бюджетного финансирования. Таким образом, потребовалось не менее 4 лет, чтобы программы ДЕОЦ прошли профессиональную экспертизу, хотя и в урезанном почти на две трети — «по инициативе ДЕОЦ» — виде. Наши многолетние и многосторонние переговоры — сложный процесс, но сам факт вынужденного реагирования на нас — это тоже результат.
— В большинстве регионов России финансирование строительства церквей полностью возложено на плечи бизнеса, пусть иногда и в добровольно-принудительном порядке. Бюджетные субсидии Самарской области в этом плане уникальны. Может быть, через бюджетное финансирование власти предпочитают так или иначе управлять отношениями с епархией? Насколько, по Вашему мнению, такие отношения важны для тех представителей власти, которых вы наблюдали в общении с МЭРИТ и другими ведомствами?
— То, что власть хорошо дружит с РПЦ — на поверхности, это внешняя часть айсберга. Интересно обоснование — почему дружит, во имя чего и каковы ожидаемые результаты. По одной из версий чиновников, когда губернатор Меркушкин пришел к власти в нашем регионе, он застал уже сложившиеся практики финансирования церкви и встал перед дилеммой — или прекратить финансирование, или завершить строительство объектов, чтобы деньги не улетели в трубу. Но это лишь одно из объяснений. В Минсоцдеме есть выплаты многодетным семьям «К дню Святой Пасхи», и мы который год спрашиваем — почему именно к Пасхе, а не к Дню матери, например, почему в государственных документах используется религиозная терминология, и так далее. Ведь у нас и государство светское — ст. 14 Конституции РФ — основного закона государства никто не отменял, и конфессий в регионе много. Этот вопрос в итоге был вынесен на заседание Самарской Губернской думы, но ничего не изменилось.
Звучал такой аргумент: финансирование деятельности религиозных организаций как мощный инструмент борьбы с терроризмом. Возникает в этой связи вопрос: уровень терроризма в нашем регионе выше, чем в других? Если да, тогда где государственные программы — научно обоснованные, а не всплеск эмоций? К тому же, согласно теориям социальных изменений, на начальном этапе изменений, если у нас есть задача изменить поведение людей, перед ними должны выступать авторитеты с большой буквы, реальные, а не формальные, и к тому же носители желаемых качеств. С формальной точки зрения — представители Самарской епархии — такой авторитет. Вспомним получившую широкое распространение практику их выступлений в вузах. Разумеется, практика эта — разная. Но как закончилось такая встреча в СамГЭУ? Как резко и грубо, с переходом на личности, отреагировали священнослужители на критическую реплику одной из студенток, к тому же верующей. В такой ситуации является ли бюджетное финансирование религиозных организаций эффективным инструментом изменения сознания и поведения людей?
Самый легкий вариант ответа на вопрос, под какие цели и задачи так мощно финансируется РПЦ, — политика российского государства вообще, включающая в себя приоритет РПЦ. Министр обороны крестится, въезжая на Парад Победы 9 мая, другие министры стоят ночь в храме, теология стала наукой и так далее. Но в регионах эта политика интерпретируется по-разному. Может быть, у нас реализован просто самый элементарный уровень интерпретации этой политики? Например, «Наблюдательный, Попечительский и Общественный советы по изданию «Православной энциклопедии» предложили субъектам Российской Федерации закупить комплектов «Православной энциклопедии» для школьных библиотек регионов. Но ведь нас никто не обязывает это делать, к тому же это общественные структуры. А мы старательно покупаем на 7,5 млн рублей в год тома этой энциклопедии, большая часть которых размещена в Интернете, на сайте того же ДЕОЦ. Более того, все школы у нас на 100% укомплектованы методическими пособиями по «Основам православной культуры». Приобретая «Православную энциклопедию» за бюджетные средства в условиях жесткого бюджета, власть утверждает, что это приобретение вызвано «необходимостью создания благоприятных условий для духовно-нравственного образования обучающихся». Но отождествлять духовность с религиозностью, тем более с православием, мы могли в начале 20 века. Только не сегодня. Тем более в Самарской области, многоконфессиональном регионе, нельзя отождествлять духовность и православие. Получается, что духовность интерпретируется на самом элементарном уровне, без обращения к научным текстам, что в условиях развития ряда наук, включая социологии духовности вызывает — как минимум — недоумение. Отдать в руки церкви формирование духовно-нравственной личности– самый простой для власти способ влияния на детей и молодежь под красивой вуалью. Как не вспомнить в этой связи резолюцию Парламентской Ассамблеи Совета Европы 2007 года «Опасность креационизма для образования», о серьезной настороженности мировых научных сообществ поисками многих конфессий путей проникновения своих идей в сферу образования, о подмене «науки верованием».
— Если мы отдаем воспитание части детей в руки церкви, получается, что регион не может реализовать для них программу «воспитания духовности» самостоятельно. Нет ли у вас ощущения, что никто во власти просто не знает, какой духовность может быть без православия?
— Возможно, потому что это самый легкий вариант и поощряется на формальном уровне. Зачем мудрствовать, если есть РПЦ, которая знает, что такое духовность — духовность в православии, и все тут. Но это тема проблемная, судя по широчайшему общественному резонансу вокруг уголовных дел об оскорблении чувств верующих. Значит, все не так просто, и надо думать и дискутировать о том, что такое духовность в 21 веке. Сегодня духовность связывается во многом с размышлениями человека над вопросами — кто такой я? С кем я? В чем смысл моего существования, моей жизнедеятельности? Зачем я в этом мире?» Ответы на эти вопросы могут быть самыми разными и не всегда они связаны с религией. Скорее, духовность — это способность испытывать интерес к нематериальным ценностям и иметь более широкий и глубокий взгляд на жизнь.
Давайте обратимся к трудам философов и социологов, к авторитетам с большой буквы, и пусть в их качестве выступают не только представители РПЦ, но и светские эксперты, которые сейчас либо не привлекаются, либо привлекаются избирательно. Можно, конечно, обратиться к более широкому мнению, к широкой общественности. Но, как писал в свое время выдающийся философ Николай Бердяев, обращение к мнению и воле большинства обусловлено лишь одной вещью: я не знаю, в чем правда и истина, и пытаюсь найти их именно таким путем». Но всегда ли истина в мнении большинства, полученном путем, например, ангажированных властью социологических опросов? Вопрос риторический.
— Минобразования открыто аргументировало необходимость финансирования Детского епархиального центра «ростом интереса к православной культуре» и «формированием духовно-нравственных, патриотических и этических качеств личности, выработанных Православной цивилизацией». Однако для того чтобы понять, достигнута ли цель, ее надо как-то измерить. Как измерить духовность? Снижением уровнем преступности, который часто упоминается при описании деятельности ДЕОЦ? Как можно узнать, хорошо мы повлияли на детей или плохо?
— Мы можем рассматривать показатель уровня преступности, если берем не один год, а приличный период времени — у того же ДЕОЦ есть возможность отслеживать этот показатель за много лет, с 2008 года, например, или с момента начала дискуссии с общественными экспертами — с 2011–2012 годов. Но в отчетах ДЕОЦ не указывается ни период времени, в течение которого центр зафиксировал сокращение числа правонарушений на территориях, где он реализует свои программы, ни конкретные показатели. Установить прямую зависимость между динамикой преступности и эффектами реализуемых программ дополнительного образования невозможно. Уровень преступности зависит от многих факторов, и программы допобразования на территории — один из самых элементарных и не самых главных среди них. Есть масса теорий, объясняющих преступное поведение несовершеннолетних, и — по сути — ни одна из них не выдержала испытания временем. Наверное, какую-то роль занятия с детьми сыграют, но какую, и адекватно ли этой роли такое масштабное бюджетное финансирование? При социализации у детей масса потребностей лучше узнавать себя, и если мы говорим о воспитании, то здесь важна и исключительна прежде всего роль школы. Именно роль светской школы в светском государстве. Школа объединяет большинство, если не всех детей, в ней работают профессионалы, которые могут говорить с детьми на их языке. Говорить о взрослении, о половом развитии — том, что остро волнует подростков. Для них это важнейшая тема, и здесь много проблем в нашем регионе и в стране. Такой разговор к тому же — дополнительный мотиватор к обучению. Почему бы не выделить школе эти деньги или хотя бы часть, чтобы школа реализовывала программы дополнительного образования и воспитания для всех детей, пусть и с элементами рассказа о православной культуре?
— Во время одного из визита чиновников в епархиальный центр кто-то из священников сказал: «Мы учим детей находить смысл жизни», подразумевая, видимо, что смысл жизни может быть найден только в религии.
— А на мой взгляд, смысл жизни — в самой жизни, и целый ряд философов об этом говорили. «Давай поговорим о жизни» — а говоря о ней с детьми, наверное, надо привлекать к дискуссии не только тех, кто исповедует религию. У учеников, как минимум, должен быть выбор, и участники дискуссии не должны навязывать свою точку зрения. Где у нас ученики могут оказаться в ситуации выбора? Слово «атеист» мы забыли? Или оно становится ругательным? Конечно, можно вместо трудного разговора с трудным подростком просто сказать ему «иди к батюшке». Я член аттестационной комиссии специалистов служб «Семья», и за последние годы было немало случаев, когда сотрудники этих служб на аттестации — в государственном учреждении — с гордостью рассказывали о том, как они помогают обращаться к церкви подопечным семьям и детям, о своей собственной религиозности, о том, как дети молятся в летнем лагере.
— В 2016 году финансирование деятельности религиозных образовательных организаций из средств Минобразования составило 78 млн руб., в 2017 году по плану — 57 млн. Из МЭРИТ в 2016 году было выделено 125 млн руб., в этом году планируется 107 млн. Это недостаток средств в бюджете или все же, по Вашему ощущению, областные власти решили понемногу сворачивать масштабное финансирование церкви?
- Нет, динамика снижения финансирования объясняется, на мой взгляд, исключительно жестким дефицитным бюджетом. Было бы денег больше — несомненно, церковь финансировали бы больше.
- Представители Самарской губернской думы принимают участие в общественных обсуждениях? Ведь несмотря на практическое полновластие исполнительной власти, формально бюджет у нас все еще принимает дума.
- На слушаниях в Минздраве можно было видеть представителей губернской думы, которые и вопросы задавали, — порой работая на себя, на мой взгляд. Но массового и активного характера эти посещения не имеют.
“Работаем дальше”
— Как вы в целом оцениваете работу института общественных экспертов? Есть ли ощущение, что добились хоть какого-то результата?
— Ощущение смешанное. Представители власти часто говорят, что людей надо слушать и слышать, общаться с ними, но реальных дискуссий не получается, хотя бюджетное финансирование религии — это такое направление, где нужны дискуссии, дискуссии и еще раз дискуссии. На уровне министерств, казалось бы, проходят общественные слушания и обсуждения, но на вопросы и выступления экспертов там отводится, порой, полчаса — и это на 10–12 человек.
Для экспертов все это огромная трата и времени, и психологических ресурсов — мы сталкиваемся и со скепсисом, и даже с обвинениями. Я, например, благодаря своей экспертной деятельности посетила департамент мониторинга общественной деятельности правительства Самарской области. Оказывается, после одного из моих выступлений на публичных слушаниях в 2014 или 2015 году родители детей, обучающихся в ДЕОЦ, якобы пожаловались, что я и еще один общественный эксперт «взывали к майдану». Это письмо мне было только мельком показано, копию я не получила, хотя, считаю, имею право. Я предоставила текст своего выступления, в котором ничего, кроме фактов и цитат, не было. Извинений от ДЕОЦ я, по сути, не получила.
Проблемы отражаются в самой терминологии — например, планируется обсуждение не расходования средств министерством, а докладов об этом. И докладов этих много. Мы неоднократно просили, например, МЭРИТ — не ставьте 5–6 своих докладов в программу слушаний, а разместите информацию на сайте, и ограничьте время докладов 20 минутами, как это делают в Минобразования, Минсоцдеме, Минздраве. Но что-то у них не получается.
- По протоколам публичных слушаний у меня сложилось впечатление, что в Минобразования они проходят более конструктивно, чем, например, в МЭРИТ.
- Минобразования, в целом, больше прислушиваются к мнению общественных экспертов, на мой взгляд. Обычно — за исключением этого года — министр образования и науки Самарской области начинал свое выступление с обзора того, что критиковалось экспертами на предыдущих слушаниях и что было сделано в министерстве, чтобы решить проблемы, обсуждавшиеся на общественных обсуждениях и слушаниях. На слушаниях МЭРИТ и Минфина такой практики нет. Минобразования единственное дважды проводило общественные обсуждения бюджета на территории Центра социализации молодежи. В других ведомствах все проходит за «вертушками». Из таких, казалось бы, мелочей складывается практика и настрой.
В целом, социальные министерства чуть более открыты, например, в Минсоцдеме легко доступны материалы по публичным слушаниям, они делают подробные протоколы с текстами выступлений. В Минсоцдеме и в Минздраве проходят круглые столы перед публичными слушаниями для предварительного обсуждения сложных вопросов, в прошлые годы круглые столы проводило и Минобразования.
В первое время, впрочем, слушания везде были чисто формальными, постепенно ситуация стала меняться. На общественные слушания стали приходить представители разных структур. Например, в Минэкономразвития в прежние годы представителей религиозных структур просто не было, а в последние два года они стали участвовать в слушаниях. Причем это не только представители православной церкви, но и протестанты, и католики, которым тоже стали выделать небольшие деньги, чего раньше не было. Замминистра перестали уходить сразу после своих выступлений и даже подходят к экспертам с вопросами и продолжением разговора, начатого на слушаниях. Конечно, изменения — это процесс противоречивый и многолетний, требует разного рода ресурсов, в том числе терпения — говорить постоянно «про одно и тоже». Стали ли нас слышать? Отчасти да. Наши рекомендации вносят в решения? Отчасти да. Да и мы, общественные эксперты, вроде, меняемся, стараемся в большей степени учитывать приоритеты чиновников, дабы лучше их понимать. Порой, в качестве кредо наших выступлений озвучиваем и такие: «Разговор о проблемах порождает проблемы, разговор о решениях порождает решения». Работаем дальше.
— Юлия Торгашева
Другие тексты серии «Религия и жизнь»
«Когда мы рассказываем ребенку о таинствах и иконах, мы не учим его верить. Мы знакомим его с тем наследием, которое оставила православная церковь» Интервью директора НЦ ДЕОЦ иерея Дионисия Левина
