Мне было бы легче петь

Ты не переживай. Здесь сухо, тепло и тихо. Иногда играет хорошая музыка, но только если я захочу. Здесь можно курить, есть интернет, иногда сюда приходят мои друзья. Мы пьем вино, джин и подолгу разговариваем. Они говорят, что там, снаружи, вечная мерзлота, минус сто сорок, и объявлен оранжевый уровень угрозы. Проверить этого я не могу, здесь нет окон, поэтому я верю им на слово и перевожу тему на концерты, кино и женщин.

А сам начинаю представлять.

Я знаю, металлическая ручка двери ошпарит холодом, но я не боюсь. Солнце бьет охристой полосой по моим глазам и стене многоэтажки за спиной. Дом взмывает вверх и зависает в воздухе. Я улыбаюсь, ты хмуришься. Я делаю шаг, мороз проник под все слои одежды, кожи, души. Вокруг новогодние елки — украшены некрасиво, оранжевые облака красивее. Побежали, горит зеленый! Из под земли бьет пар, будто под крышей асфальта кипят сотни огромных чайников, чтобы тысячи огромных людей смогли заварить чай и греться, обнимая ладонями любимую чашку. Я говорю тебе это. Ты хмуришься, я улыбаюсь. Я говорю, что Луна раньше была такая же как Земля, но вся высохла потому, что огромные люди выпили всю воду и переместились сюда. Ты говоришь: «Дурак! Хватит болтать», — и мы спускаемся в метро. Я хмурюсь, ты улыбаешься.

Вокруг, как гирлянды, пялятся со стен залитых светом выпученные глаза камер наружного наблюдения. Ты прикладываешь карточку в валидатору, и на экране появляется надпись «ПЕРЕСАДКА». Я не понимаю. Спрашиваю тебя взглядом, но ты не обращаешь внимания. Я прикладываю свою, а на экране «–35. Остаток 0». Замираю, прохожу турникет, он бьет меня по спине. Я хмурюсь, ты улыбаешься.

Дети — круглые, с горящими лицами, спускаются по эскалатору, густо вдыхая теплый воздух, не понимая, что происходит на улице. Старики, в протертых полушубках, изношенных куртках не по размеру (то ли у них нет денег на новую одежду, то ли в этом городе уже сто лет не было таких морозов) стараются быстрее перебирать ногами в погоне за свободным местом в вагоне. Не спеши, дедуля, тебе и так уступят. Остальные, как меховые и синтепоновые воробьи, сидят нахохлившись на ветках сидений, веселя друг друга пестростью хохолков своих шапок. Нас прижимает толпа. Я улыбаюсь, ты хмуришься.

Играет Rolling Stones — Anybody Seen My Baby

Я знаю, ты в Будапеште, Белграде, Берлине, а я в бункере, но приятно думать, что ты где-то есть. Одна — не одна, с кем-то, точнее с «некто», а если честно, с «нечто (прекрасным, да?)», это неважно. Из-за чьей-то болтливости (остерегайся, белые кудри — часто признак длинного языка и пустой головы) теперь все всё знают, и постоянно меня об этом спрашивают. Ничего, я держусь, закатываю глаза, вздыхаю и закуриваю сигарету. Никто ничего не узнает. А если думает, что знает, то ошибается.

Помнишь, я когда-то писал: «И ни одна сука не отнимет этого у меня»? Так вот это, наверное, единственное, что не изменилось. Я все еще могу к тебе изредка обращаться, и ни одна сука не запретит мне это делать.

В остальном все неплохо. Мне даже иногда кажется, что эти воспоминания уже можно легко перепрыгнуть, как большую лужу, раз все так складывается.

Главное — не перепутать последнюю букву его имени в приветственном вскрике.

Like what you read? Give Sergei Glazunov a round of applause.

From a quick cheer to a standing ovation, clap to show how much you enjoyed this story.