Чай без вина пей без меня


Лето ­– не мое время года. Я просто не умею им пользоваться. Я пугаюсь смены погоды, пустых дорог, безлюдных вагонов метро. Я будто перестаю чувствовать нежность этого города, потому что дарить его больше некому. Мои друзья разъезжаются, а по возвращению тревожат меня по одному, от чего я сильно устаю и перестаю чувствовать эту нежность еще сильнее.

Лето — размазано по всей плоскости города. Оставшиеся смельчаки жалуются на жару, прячась в бесчисленных торговых центрах и офисах, простывая под холодными потоками кондиционеров. Лето консервирует город в литрах пота и миллионах капель дождя. Это какое-то стремительное невезение, когда ждешь бури и урагана, грома и града, а молния попадает в дерево и раскалывает его не на твоих глазах, а совершенно в другом районе. По телевизору только и говорят об оранжевом уровне угрозы, а на деле я вижу лишь лобовые стекла машин, облепленные сорванными ветром листьями. Это нечестно.

И все разговоры только о море.

Что такое море? Невиданное мной, оно представляется мне большой водой с фотографий друзей и билбордов туристических компаний. Откуда в нем столько очарования, энергии и силы, что заставляет людей сходить с ума при мысли о нем?

Как ни странно, мне бы хотелось увидеть море холодным. Я думаю, только такое зрелище сможет поразить меня, ведь только в холодном море можно слышать его молчание. Летом оно слишком разговорчиво, даже в отсутствии людей. От того зимой море становится одиноким, а познакомиться с ним мне бы хотелось наедине, без посторонних глаз. Без полуобнаженных тел, без загара, гула, без визга детенышей, скачущих голышом по кромке берега и без крика их полоумных мамаш. Без пляжных зонтов, лежаков, пальм и бесконечных лодок, катамаранов, надувных матрацев, кругов, крокодилов, дельфинов и «бананов».

Так изображается море в фильмах про хорошую жизнь, но я так не хочу. Только потому, что это неправда.

Но люди стремятся к воде летом, думая, что это придаст им сил, бодрости, а легкая смуглость (которая сойдет уже через неделю), привлечет больше чужого внимания, заставив на мгновение почувствовать себя лучше (счастливее?).

Лето прекращает внутреннее движение, подталкивая к движению внешнему, выгоняя на улицу для прогулки — ловле солнечных зайцев по блестящим крышам — созерцание кошек в окнах первых этажей. Летом ритм увеличивается и мысль не успевает родиться, погибая под вспышками голубого неба.

Ночь перестает быть. Бесконечный день забирает зимние фазы сна, в которых можно поймать соседнюю реальность, прослойку между действительностями, цвет и длительность. Сон становится кратким, быстрым, а рассвет ранним и безумно ярким. Времени для остановки, для нахождения с самим собой не остается. Кругом постоянно происходит какая-то активность в задыхающемся цейтрафере, состоящего из города, его жителей, его гостей, стройке, троллейбусов, клумб, салютов, праздников, уличных музыкантов, шумных террас ресторанов, длинных ковшей и так далее, и так далее.

Остановить все это невозможно, и остановиться тоже. Лето — это всегда дорога — беда для тех, кто хочет оставаться на месте, и призрачная возможность для тех, кто думает, что это может их спасти или что-то изменить.

Лето — это долгожданное разочарование в планах, в погоде, в настроении, в людях. Оно выкроено из стереотипов о тепле и счастье потому, что лето — это еще один наш рефлекс из детства.

Школьником и студентом я ждал каникул с искренним беспокойством. Неизвестность и жажда приключений манили меня шортами, мороженым, свободой от информации и пространства, в котором я находился девять месяцев в году. Но лето нужно было заслужить, завоевать. Взрослые, как строгие пограничники ставили передо мной, одиноким беженцем, преграды и заградительные сооружения в виде контрольных работ, экзаменов и сессий. Они создавали стены из учебников, графиков, таблиц и контурных карт, устраивали проверку на готовность к лету из зачетов, тестов, диктантов и изложений. Но я был бунтарь, я не считал, что должен был защищать свое право на лето. Я считал, что лето принадлежит мне безвозмездно, и скорее я принадлежу ему, чем оно мне. За это я однажды был отчислен из университета, что самого лета меня безвозвратно лишило, подсунув вместо этого непонятную бесформенную массу из прохождения армейских осмотров, восстановлений, метаний по коридору с зачеткой и бутылкой рома, для лучшего диалога с преподавательским составом. То было не лето, а трехмесячный бег с препятствиями под палящим солнцем.

Я практически не помню это время года. До семи лет я ездил по лагерям, мама там работала. Их я вспоминаю по отдельным картинкам в голове и паре фотографий, оставшихся с тех пор. В семь я впервые пустился в долгое путешествие к бабушке. На поезде, с вокзалами, рельсами, объявлениями проводников, с Москвой и новым черным ранцем, купленным на Черкизовском рынке, с которым я пошел в первый класс (и проходил с ним до пятого). Постоянная смена пейзажей за окном, огромный вагон, странные попутчики, все это будоражило меня так сильно, что я не спал всю первую ночь, считая пролетающие мимо огромные ржавые цистерны, мелькающие в свете фонарных столбов.

Я впервые своими глазами увидел, удостоверился, что мир лежит гораздо дальше, чем пределы моего двора, микрорайона, города. Я узнал, что люди говорят по-разному на одном языке, что целую наволочку, наполненную сладостями, можно приговорить за две недели, что у дедушки трещины в челюсти, потому что в молодости он упал с мотоцикла, а когда он выпьет, то слетает с катушек. Что мед в сотах слаще конфет из любых наволочек любого размера, а бабушка почетный донор Советского Союза, и знает стихи на немецком языке про мальчика, который любит шоколад.

Мы пасли коров, вставали ранним утром и уходили далеко за пределы деревни. А в полдень бабушка приезжала на велосипеде и привозила нам хлеб, овощи и трехлитровую банку слабого теплого чая, потому что очень хотелось пить. А вечером мы гнали буренок по единственной улице, и они заходили каждая в свой двор, а я удивлялся и не понимал, как они понимают, куда нужно идти.

Это было первое настоящее лето.

Сейчас лето — это катастрофическое нежелание работать, томность и лень. Это чувство прожигания жизни. Чувство ожидания когда все уедут и вернутся. Это предвкушение теплой, но уже — осени. Лето как ядерная война, которую нужно переждать в бункере, затаиться от невидимого врага, чтобы потом выйти и удивиться, что зелень исчезла, а ветви гнутся под тяжестью холодного пепла. Вроде бы потом пальто, накинутое второго октября, дает дополнительный слой, защищающий от эха летнего безумия.

Лето — бесчисленные приступы надежды. На любовь, на приключения. На чудо. На то, что в пятидесятитысячной толпе найти взглядом искомую фигуру, которая на секунду опередит тебя в поиске, замрет на мгновение и удивится, что нашла. А ты будешь бежать бегом прочь, прорываясь сквозь плотную толпу, а она догонит, схватит за локоть и заключит в объятия со всей силой уходящей любви. Лето — это одноразовая оплеуха и потерянный единственный шанс на одумывание, которым ты вряд ли воспользуешься.

Лето — это лишь очередная попытка не просрать свою жизнь и все, что ее составляет. Пожалуйста, попытайся наполнить ее призрачным смыслом, приятным для уха и сердца словом, интересным для взгляда и мысли видом, и легким, летним поцелуем, если рядом есть тот, кого действительно стоит поцеловать. Накопи тепло, не торопись его отдавать, придержи до первых заморозков. Ну а мне позволь расслабиться, успокоиться, отвлечься. И выйти в будущий снег без шарфа, в расстёгнутом пальто. Знала бы ты, как я жду серого зимнего неба, чтобы пуститься прочь и не вернуться. Разреши мне растранжирить оставшееся тепло так.

Я перечитаю это все еще раз и забуду. Пусть мне открывается все заново. Пусть мир начнет удивлять меня снова. Удивлять и обманывать, терзать и угощать. Я буду готов.

Я готов.

Возьми меня, безумная ночь.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.