Алименты: обед из четырёх блюд

Отрезанный ломоть

(за столом сидят две молодые женщины, одна накрывает, ставит чайник, чашки)
1: Слушай, только хлеб не надо, мне нехорошо от него.
2: А чё это с тобой? Глютен, что ли?
1: Да у меня вообще всё плохо.
2: А чё? Диабет? У моего тоже диабет, так может, хлеб чёрный тебе?
(первая молчит, смотрит в одну точку, медленно придвигает к себе кружку)
1: Короче, чё-то с нервами у меня. Ты же знаешь, я в больничке в прошлом году лежала? В невротической.
2: Блин, я слышала, что ты лежала, но думала, по женской части.
1: Короче, у меня в прошлом году после похорон отца крыша потекла немного.
2: Блин….
1: Ну ты же знаешь, он был, как это сказать… Не очень у нас с ним отношения были. Прям плохие были, не говорил он со мной уже лет пять до смерти как, он же ушёл от мамы, мы с сестрой ещё в школе учились, она в началке, я постарше немного. Да и чёрт бы с ним: ушёл и ушёл, я вот думаю, надо было ему раньше уйти, конечно. Ну они пока с мамой жили, это всё время ругань была, то драки, то мебель по всему дому летала. Жесть, короче.
2: Блин…. Жесть….
1: Ну и ушёл и ушёл, ну потом ты помнишь, что в девяностые было: зарплаты не было у мамы, на год задерживали, мы ну плохо жили, иногда и есть нечего было, помню, а у него, у отца, бизнес, машины, дом вон построил, мама ему говорит: ну ты чё как ваще? у тебя дети-то есть или что? А он чё? Раз в два месяца кинет сто рублей и всё, гуляйте. И ещё он же бизнесом занимался, и там у него постоянно были какие-то бартеры, ну типа, когда можно не деньгами за работу заплатить, а товарами, продуктами, и помню у нас один год была вся еда — три огромные мешка с макаронами, ну просто огроменные мешки: по 20 килограммов: в одном мешке, как сейчас помню, макароны типа “рожки”, во втором “ракушки”, а в третьем маленькая такая лапшичка, типа как для молочного супа. И он привёз эти макароны и всё — больше никакой помощи не было от него, мама его спрашивает, а типа, это всё что ли? Теперь только макароны есть будем? А он такой — а чё вам надо ещё? Нормальная еда, все так живут, там же дофига этих макарон, надолго ещё хватит.
2: Блин….
1: И я всё думала, почему он так, ведь не бедный же он был? Завод построил в своём городе, машины у него, автобусы были. А потом он уже через несколько лет, ну мы с ним сидели так, говорили, а он говорит: “Мартышка! (он меня мартышка называл всегда) мартышка, я сына хотел всегда, а мама твоя не родила мне сына. Девчонки — это что? Отрезанный ломоть, учи — не учи их, а всё одно замуж выскочат и толку никакого от них. А мать твоя одну девку рожает, вторую девку рожает, потом ещё одна была, но там умер ребёнок родами. Ну и зачем мне это? Наследника мне надо было”.
2: Блин, вот сука.
1: Ну вот такой, какой был… Ну да я его уже сто раз простила, опять простила, теперь уже что тут поделаешь, умер в прошлом году, очень плохо умер, жена — КАКАЯ думала, что он напился, а это у него инсульт был. Лежал в коридоре весь день, она вокруг него ходила, боялась разбудить.
2: Блин, а чё боялась-то, чё не видела, что ему плохо?
1: Да я, может, тоже бы боялась, он как напивался, всяко разно бил её и ногами, и за волосы кидал….
2: Блин….
1: И звонят мне, говорят, вот, мол, умер ваш отец, приезжайте. Ну я поехала, билеты только на следующий день взяла. А там по-деревенски всё, ну ты знаешь: гроб прям дома в зале, зеркала тряпками завешаны, свечи, запах такой жуткий, жесть блин. И жена, ну или надо теперь говорить вдова, говорит: вот, папа ваш как в гробу лежит, как живой, но до чего грустный. А я, понимаешь, смотрю в этот гроб и вижу, что там не тело… Ну не отец мой….
2: А что?!!!
1: Хлеб.

1: Ты только не смейся, мне так блин страшно, думаю, у меня, наверное, галюны начались с недосыпу, от запахов этих гнилых, но вот как сейчас вижу — гроб обитый чёрненьким, там подкладка шёлковая, а в гробу — булка хлеба. Большущая такая, во весь гроб. Такая, знаешь, как в деревне пекут, неровная такая, но блин, чем больше присматриваюсь, тем больше вижу подробностей: что тут кусок от него отломан, а тут заветрился, а там плесенью пошёл, да прям не глазах плесневеет!
2: Блин!
1: Да, блин, мне так страшно, а он всё хуже и хуже, там плесень уже кустами ползёт по всей корке, а тётки мне говорят, иди, мол, отца-то поцелуй! А я говорю, да вы что ли шутите, это не мой отец, это что вообще? Ну тут что-то со мной стало, не помню, может, обморок, всё как в темноту упало. Вывели меня на улицу, там накапали корвалолу, водичку налили. И уже как хоронили, что говорили, ничего не помню, всё как в тумане.
2: Блин… Это жесть…
1: Да не то слово, жесть как есть. А пришла в себя маленько уже когда домой шла, иду, ну там же деревня, дорога по полю, и собака за мной увязалась какая-то, да вроде и не опасная, там все собаки такие, ну спокойные. А эта вроде как играет со мной, за руку кусает, а я смотрю, а у меня вместо руки — хлеб, ну то есть как кусок хлеба, как будто отрезали меня и кусками такими сделали мне руки-ноги… Короче, я как кусок хлеба сама….
(Замолкает)
Ломоть….
2: Блин, это ваще жесть…
1: Ну и я как заорала там на дороге: пошла, говорю, собака, пошла отсюда, я не ломоть тебе, не ломоть! Иди отсюда, я человек, я человек!
…..
Ну и потом меня так уже родня догнала, говорят, нервный срыв был, довезли до города, так таблеток дали, лежала в больничке, там назначили то-сё, терапия, ну как обычно.
2: Блин… И как ты теперь?
1: Да ничего, вот уже нормально, только иногда, конечно, бывает накрывает, то плачу по три дня, то смеюсь-смеюсь, а потом плакать начинаю. Ну и хлеб с тех пор не могу есть….
2: Ты молодец, что пошла в больничку, у меня тоже такое, блин, детство, что блин ваще ни вспомнить, ни другим рассказать, отец с мамой развелись и ещё год где-то жили в одной квартире, ну ссорились, понятно, так она на него на алименты подала, а он так обиделся ужасно, алименты платил, а куда ему деваться было, а вот больше ничего не делал, даже особо старался с нами и не говорить, но самая жесть была, что он стал все свои продукты в холодильнике в отдельную бумагу заворачивать и на каждом свёртке фигу рисовать — это чтобы мы не брали его еду, типа алиментов же достаточно.
1: Фигу? Фигасе.
2: Ага, фигу, а потом ещё переехал когда совсем, уже в другой город, слал нам деньги по почте, а на квитках тоже фигу рисовал, типа чтобы показать, как он нас презирает.

Земля

В эфире телеканал Big Love —

Хорошие новости! В этом году служба судебных приставов России сократила долг по алиментам. Напомним, ещё два года назад суммарный долг по алиментам составлял более 100 млрд рублей. Огромный долг! Конечно, иначе и быть не могло, ведь Россия — самая большая страна в мире, у нас всё самое большое (смеётся). Самый большой долг по алиментам, самое большое количество без вести пропавших отцов, и самое большое количество лесных мигрантов — людей, уходящих в лес и скрывающихся там от выплаты алиментов.
И сегодня, уважаемые телезрители, вы увидите, как они там живут. Специально для вас в лес поехал наш спецкор Иван Хлеборобов.
Итак, наш специальный репортаж!

Журналист: Здравствуйте, дорогие зрители канала Биг Лов. Сегодня я в гостях у лидера движения против алиментного рабства Корнерода Всеславича. Здравствуйте, Корнерод, я правильно вас представил?

Корнерод: Всё верно, спасибо Иван. Да, я лидер движения, можно даже сказать “Идейный лидер”.

Журналист: А расскажите нашим зрителям подробнее о вашем экопоселении?

Корнерод: Мы сейчас в экопоселении “Земляне”, которое мы основали с товарищами три года тому назад.

Журналист: Какое интересное название! Вы его сами придумали?

Корнерод: Да, конечно, мы долго подбирали название и выбрали это, потому что оно нам как есть точно подходит. Потому что мы все тут разные: есть тут спортсмены, есть рабочие, есть кочегар один, военные ещё, спортсмены опять же… Но это я говорил, но вот что нас чётко, чисто так объединяет, так это то, что мы все живём на планете Земля, мы её хозяева, ну и ещё мы поняли, что всё зло от баб. Бабы — корень зла.

Мужской хор (голоса раздаются из-за сцены, мужчин не видно): корни приберём к рукам, землю приберём к ногам!

Корнерод: Так вот мы поняли, что всё зло от баб и вступили на путь исправления.

Журналист: То есть в вашем поселении женщин нет?

Корнерод: Ну как нет, бывают иногда, что и женщины иногда появляются, но мы это не приветствуем вообще-то. Ну если уж кто из мужиков не выдерживает и притаскивает бабу на хозяйство, там стирка — готовка, по половой части опять же, то мы чёткую жёсткую рамку задаём: чтобы без всякого этого их бабства. Мы тут бабиться не будем, мы не для того отвоёвывали эту землю.

Мужской хор: Земля у нас одна! Она всем мужикам дана!

Журналист: А чего это они кричат?

Корнерод: Ну так рефлекс такой, так привыкли они.

Журналист: Хорошо, спасибо, а расскажите, пожалуйста, поподробнее нашим зрителям, как попасть в ваше поселение? Вдруг кому-нибудь захочется?

Корнерод: Где находится, этого мы вам сказать совсем не можем, потому что это секрет. Вы знаете, в нашей стране при действующем матриархате, где женщины — эти вагинокапиталистки — пускают по миру мужчин, нам приходится скрываться. Пока мы копим силы, мы заземлились, так сказать, окопались….

Мужской хор: Копай! Копай! Выкопаем рай!

Корнерод: Ну а потом, конечно, мы скрываться не станем, мы везде будем действовать, по всем фронтам, корчевать, так сказать, бабство.

Журналист: А как же вы начинали свою деятельность, Корнерод?

Корнерод: Я всегда был против бабства, гейства тоже, против гмо, ну
всего этого, что развращает, растёт сейчас буйным цветом по всей Руси. Не должно такого быть на нашей земле.

Мужской хор: Земля землякам!

Корнерод: Закусили быстро землицей, мы тут на важные темы говорим!

Журналист: Вы говорили о том, как жили до экопоселения.

Корнерод: Да как жил, как все. Дом, работа, жена детишки. А потом на работе что-то подсократили, а жена возьми и уедь. С детьми. И ведь вообще ни с того, ни с сего. И ни номера её не знаю, ни адреса. Нашёл я её номер через одного ЗЕМЛЯКА (смотрит в сторону мужского хора), говорю ей: “Ну-ка быстро, кобыла, вернулась, на раз два, увижу убью тебя, как есть, где встречу, там и закопаю тебя, если увижу, если вернёшься, то есть если не вернёшься, кобыла, дура”

Журналист: И что, вернулась?

Корнерод: Нут, не знаю почему, но не вернулась. Вот что им надо? Всё нормально у нас было, хорошо жили, всё как у людей! Ну а потом пошло-поехало. Сначала суд, там иск, потом пристава, потом на работу взяли меня, а они на работу пришли. Потом и домой пришли. Говорят, 100 тыщ долга у вас, говорю, откуда так много, как такой большой накопился-то? Так они, пришли описывать имущество, а у меня только телек и был. И вот ну вечер, сижу я смотрю олимпиаду, там бобслей. А наши как раз побеждают. Ну я рад, понятно, гордость у меня за страну нашу, мою родную, за родимочку мою любимую. Ведь всё ну плохо так, блин, чё за жизнь, сплошной стресс, негатив сплошной, а здесь ну праздник — олимпиада, это ведь радостно. ну знаете, как война, когда свои побеждают, прям что-то ажно захватывает.

БИГ ЛОВ: Сборная России уверенно движется к финишу, смотрите, как слаженно работают эти молодые мужчины! Вот это скорость! Спортсмен Свищенко задаёт отличный темп! Кстати, вы, конечно, знаете, что прямо перед заездом Свищенко объявил о своей женитьбе, да-да, уже третья женитьба у спортсмена! Третий брак, пятый ребёнок, этот парень быстр во всём. Говорят, его бывшая жена при разводе потребовала разделить их совместную квартиру в элитном жилищном комплексе “Золотарёво Эксклюзив”. Интересно, удастся ли нашему супер-быстрому скользуну ускользнуть и от алиментов? Возможно! Ведь все мы знаем, что первой семье спортсмен алименты не платил. Помните скандал перед прошлогодним чемпионатом мира, когда Свищенко остановили на границе из-за долга? Тогда в дело оперативно вмешался сам министр спорта, и спортсмена выпустили на чемпионат. Потому что свои не бросают своих! А тем временем команда выходит на финишную прямую, их соперники всё ближе! Какая скорость! Такая командная работа!”

Корнерод: И тут пристава мне и говорят: “Всё, мужик, телек мы забираем”. Я говорю: “Да вы чё? Да прям на середине заезда? Да есть у вас что святое вообще? Это же родина наша, вы что ли не патриоты? Это святое, бобслей! Родина! Наша страна!”

Мужской хор: Земля!

Корнерод: Наше отечество!

Мужской хор: Земля!

Корнерод: Нация! Многонациональный народ!

Мужской хор: Земляки!

Корнерод: Святая Русь, деды за неё воевали! Вы родину не любите, что ли? Это же не просто бобслей, вы понимаете, это же как война за Россию, она идёт по всему миру. Все по-разному воюют за Русь, кто-то в окопе сидит, а кто-то вот, выступает в спорте! Это всё они для нас сражаются, чтобы здесь мы были в безопасности, чтобы никто на нас не напал. Понимаете? Телевизор оставьте.
А они говорят: Всё, Константин, то есть Корнерод, телевизор забираем. ещё через месяц придём, если на работу не выйдёшь и алименты детям не начнёшь выплачивать, отправим тебя в тюряжку. Там, кстати, и телевизор есть. Час в день.
(Приставы забирают БигЛова)

Журналист: У что? Забрали?

Корнерод: Да, как есть, ушли с телеком. И я тогда к другу. пошёл и вот мы с ним и пообсудили всё, и поняли, что в России сейчас алиментное рабство. Натуральное рабство для мужиков. И в ту ночь я понял, что нужно основать своё государство, ну или город, ну или пока поселение, ну или даже просто пока домик в лесу срубить, чтобы своим примером показать, что мужчины ещё могут противостоять этому бабомиру. И жить самим по своим законам на своей земле.

Мужской хор: Нет бабинам, земля у нас едина!

Журналист: Потрясающая история, а дети что об этом думают?
Корнерод: Какие дети?

Журналист: Ну ваши дети, вы им рассказали, что вы делаете, как они относятся к вашей новой жизни?

Корнерод (долго и мрачно смотрит на журналиста): С детьми мы больше не общаемся, с той семьёй я никаких отношений больше не имею. Всё. Сейчас их кобыла воспитывает, никакие правильные мысли у них в голове появиться при таком воспитании не могут. Какой толк от этого общения? Вырастут, потом узнают про меня, ещё спасибо мне скажут, поймут про свою мать-змею, кобылу эту, этого тюленя.

Журналист: А расскажите, пожалуйста, как у вас появились жители вашего поселения?

Корнерод: Ну вот так и появились, сначала один, потом другой, кто в интернете организовался, кто ещё как. Все тоже приезжают из разных городов, у нас тут порядок такой: подумай, что ты можешь дать землякам, чем можешь помочь товарищам? Утром и вечером у нас собрания, коучинг по личностному росту, тоже и по командной работе. Просвещаем друг друга, новое узнаём.

Журналист: А может быть, кто-нибудь из ваших товарищей нам расскажет о вашей жизни? Вот кто, например, в вашем поселении занимается хозяйственными работами?

Корнерод: А, это у нас Измилий Ворнович этим занимается.

Измилий (подходит к журналисту, они здороваются): Доброго здоровия!

Журналист: Здравствуйте, Измилий! Расскажите, пожалуйста, подробнее о своём участии в жизни экопоселения. Как вы сюда попали?

Измилий: Я, мил человек, уже давно в лесу жил, когда встретил ребят. Почитай, уже годков 10 так живу. Семь областей в России обошёл и всё пешком.

Журналист: А ходите вы по областям из-за того, что приставы вас разыскивают? Или просто вам нравится лесная жизнь?

Измилий: Ну и алименты, да, у меня есть невыплаченные, ну это у всех так, но вообще я может бы и без алиментов так жил. Я в советское время инженером был на заводе, там мы всё новыми занимались вещами: то вот опыты на плесени проводили, всё хотели её сделать съедобной, то грибки ещё пытались создать такие, чтобы реагировали на иностранных шпионов, ну чтобы можно было грибками воздействовать на врагов.

Журналист: Ого! Какие технологии интересные.

Измилий: Да, очень, но я сам не так чтобы хорошо в биологии разбирался, я машины делал для съедобной плесени, чтобы она быстрей росла. Больших успехов добился! Однажды на выходных забыл машину свою выключить, так весь цех к понедельнику был в нашей плесени! Вот это была картина, всё руководство пришло собралось, вызывали меня.

Журналист: И что же, это прям была съедобная плесень?

Измилий: Ну…. Не то чтобы съедобная, я сам её ел, детям давал, жене опять же, нормально всё было, никто не умер от неё, а вот на заводе свернули опыты, сказали, сомнительные результаты. Я потом ещё много лет периодически возвращался к этим опытам, у меня в семи областях везде есть тайные полянки: то тут, то там всю плесень селю, потом проверяю, как она, как растёт, меняется.

Журналист: И в этом экопоселении вы её выращиваете?

Корнерод: Выращивает! Да только наши мужики её не больно-то едят.

Измилий: Эксперименты с плесенью продолжаются и здесь, пока рано говорить о результатах. Но без сомнения можно сказать о том, что один результат у нас в этом лесу есть!
(важным голосом): Мы нашли здесь съедобную землю!

Мужской хор: Землю! Землю! Землю!

Журналист: Землю?

Измилий: Да, самую настоящую землю. В начале жизни в поселении у нас постоянно были перебои с питанием. Места у нас не тропические, лето не жаркое, да и работа с урожаем требует очень много времени, а ртов-то всё больше! Да и не купишь же ничего, попробуй до деревни доедь — там уже и пристава тебя возьмут, у нас же тут все земляки в угрозыске значатся.

Корнерод: Проблема большая! Не выехать, везде обложили нас эти бабо-рабы.

Измилий: И мы нашли решение, я когда плесень свою на опушке селил, заметил овраг небольшой, там, за осинками, а земля в нём такая жирная, блестящая, ни дать ни взять тушёнка на вид. Взял кусочек на пробу. Неплоха! Ещё попробовал: с одного краю и с другого. Хороша землица!

Журналист: И что же это? Не вредно её есть?

Измилий: Нет, а очень даже полезно. Вот я за три года помолодел, и кожа лучше стала, и дыхание. Вот так сначала я сам стал есть, а потом и другим дал попробовать землицы, и так все и начали есть.

Корнерод: Сейчас мы эту землю во все блюда добавляем: и в суп она идёт, и в горячее. Очень мы её полюбили.

Журналист: Вот это да! Просто инновационное открытие! А можно ли её попробовать?

Измилий: Конечно! Мы сейчас с вами сходим к овражку тому, мы там, конечно, изрядно земли поели, но там ещё много осталось. Можно попросить, конечно, чтобы землячки принесли землицы, но они не пойдут, наверное.

Журналист: А, это вот ребята, которые кричат всё про землю? Кстати, давно что-то не кричали. Устали?

Измилий: Да они, наверное, спят там за осинками. В земле.

Журналист: В земле?

Корнерод: В земле. Точно в земле и спят.

Журналист: Как это — спят в земле?

Измилий: Понимаете, это пока не до конца исследованный феномен. Мы пока только примерно понимаем, как это работает, но заметили, что на некоторых людей наша земля действует особенным образом. Она так их, как сказать…

Корнерод: Приземляет.

Измилий: Да, можно даже сказать, что некоторые наши земляки врастают в землю, которую едят.

Журналист: Врастают?

Измилий: Ну да, сначала они так медленнее всё начинают делать, ну
там есть или ходить, потом всё больше времени сидят в овраге, а потом туда так потихоньку…. врастают.

Корнерод: Ну то есть некоторые ходят ещё какое-то время, но на ночь обязательно в овраг возвращаются, а некоторые уже и не ходят, там всё время и сидят и медленно так углубляются.

Журналист: А можно с ними поговорить?

Корнерод: Да пожалуйста, только с ними особо и не поговоришь. Давайте, пойдём к ним.

Измилий: Кстати, у нас обед скоро, не желаете ли земляного супца?

Журналист: Спасибо, но я сыт, благодарю вас!
(уходят в сторону осин)

Биглов: Справедливости ради надо сказать, что не только представители сильного пола уклоняются от уплаты алиментов. 83 % должников — мужчины, а 17 % уклоняющихся — это женщины!
А также справедливости ради надо сказать, что не уклоняются не все родители. Например, В 2012 году правом на получение алиментов в России обладали 3 млн. 200 тыс. детей, из них 1 миллион 100 алименты получал, а 2 млн. 100 тыс. детей алиментов не получали.
С вами был наш специальный репортаж для телеканала “Биг ЛОВ”, не переключайтесь!

Пластилиновый

Амат: (обращается к БигЛову) — давай — давай, проваливай, мышь бледная.
(зрительницам)
Узнаёте меня? Я — пожирательница.
Не понимаете? Ну я уже привыкла, что люди богинь в лицо не узнают.
Я богиня Амат, ну можно и Амамат, если хочется. Богиня страшная и великая, морда моя как у Нильской крокодилицы, лапы мои — лапы сильнейшей львицы, а зад мой — это зад сильнейшей гипопотамицы. Люди, придумывая меня, взяли части трёх самых жутких животных. Я так сильна и страшна, что лучше бы вам вот прям сейчас спрятаться от меня подальше, но ведь я вас, людей знаю, вы наивны, вы легкомысленны, авось пронесёт — ваша родовая фамилия. Слышали про суд Осириса? Даа, да, это когда сердце после смерти взвешивают, если сердце без греха, то оно легче пера, ну а если тяжелее — значит грешное, значит, недостоин умерший загробной жизни.
Сердце такого негодяя надо уничтожить, чтобы не попал он в великую покойную вечность к Осирису, а вместо этого, чтобы, лишённый покоя, болтался в беспокойстве и бесконечной бесприютности. Смешные люди, вы придумали рай как светлого бога, а ад как грязную богиню-пожирательницу, хотя именно мой жуткий рот, моё вечно голодное чрево — вот ворота рая, ворота, которые закрываются перед вашим носом.
Все эти гадкие, мерзкие, тухлые, холодные, лживые сердечки и сердца, вот что с ними делать? Вы хоть представляете, как выглядят негодяйские сердца? Они отвратительны, покрыты то слизью, то грязью, обмотаны лживыми словами, они пахнут предательством, от них вянут цветы, после них надо час проветривать помещение.
Ни одно существо не способно справиться с этой гадостью, ни одно, кроме меня.
Я их пожираю, верша возмездие, возвращая грязное и недостойное к его стихии — потому что нет ничего грязнее моего чрева.
Вот вы люди, производящие миллионы кубометров пластикового мусора, памперсов для своих малышей, фильтров для своих сигарет, пакетики и бутылки, банки и прочую одноразовую ерунду, вы бы дорого отдали за возможность скармливать мне весь свой мусор, но я не для него родила себя. Нет, моё чрево только для сердец.
Самые разные сердца я жру, иногда они совсем не похожи на сердца: бывают такие, что больше похожи на кусок железа или кусок говна. Есть сердца — куски камня, есть куски одноразового пластика, есть куски жидкого яда. Мне под силу сожрать всё.
Что бы делали люди без меня? Как бы утилизировали сердца негодяев? Кто бы взял на себя эту работу? Без меня бы сердца вечно отравляли бы почву, воду, воздух вокруг себя.
Память моя хранит воспоминания о сердцах, что я ем, потому что каждое съеденное сердце делает меня ужаснее и злее, моё чрево всё голоднее и ненасытнее.
Но однажды сердце совсем не похоже на сердце. Тогда на суд принесли мужчину, ну ничего особенного, постсоветский, ну обычный, немного вор, лгун, жлоб, открыли его грудные клетку, а там вместо сердца кусок пластилина странной такой формы. Думаю, что же это? Не встречала я пока таких сердец. Что же за грешник перед нами?
(Заходит девочка со свечами, начинает молиться, глядя в сторону Амат)
Девушка: Матушка пресвятая богородица, пречистая, помилуй меня, моли бога обо мне, грешной и недостойной слуги твоей.
Амат: Это ты мне?
Девушка: Пресвятая, пречистая, превеликолепная, нет чище тебя, нет светлее.
Амат: Ну, спасибо, конечно, но это немного не так.
Девушка: Нет на свете добрее тебя, нет честнее, так грешна я перед твоими чистыми глазами. Так тяжело мне от грехов, что давят на моё сердце. Нечистое, недоброе, небескорыстное моё сердце.
Амат (с сомнением): Чем же это ты грешна? Пахнет твоё сердце не очень-то съедобно.
Девушка: Я и лгала, и не приходила на помощь, и пропускала молитвы, и унывала, но и пострашнее делала вещи на этой неделе.
Амат: Подожди, дай-ка угадаю! Ты выпотрошила копилку какого-то малыша, потратила все деньги и сказала, что он сам не умеет считать?
Девушка: Нет, этого я не делала.
Амат: Ну ты тогда занималась сексом с пьяным женихом на свадьбе, притворившись невестой?
Девушка: Нет, да как это вообще может быть?
Амат: Встречала я и не такое! (Смеётся) Ну или ты фальсифицировала выборы? Убивала спящих? Писала доносы на соседей, чтобы получить их жилплощадь?
Девушка: Нет, я не делала всего этого! Но я была горда и… я не почитала отца и мать.
(замолкает и смотрит на Амат)
Амат: И как ты их не почитала? Ты их отравила? Довела до самоубийства? Украла их накопления? Выгнала из дома? Нашла домашнее порно с их участием и продала его в интернете?
Девушка: Матушка, пресвятая, пречистая, ты сегодня говоришь мне очень странные слова? Скажи, это искушение? Или ты испытываешь меня, чтобы что-то мне показать?
Амат: Слушай, ну ты сказала, что ты такая вот страшная грешница, у меня же тоже нежная натура, чувствительная, вот аппетит-то и разыгрался, а вот слушаю тебя и понимаю, что поесть нормального отвратительного и омерзительного грешного сердца не получится. Но ты продолжай, мне уже интересно, что это у тебя за грех такой. Вот ведь новое поколение, все грехи-то у него непонятные, не успеваю их новые запоминать.
Девушка: Спасибо тебе, матушка! Так мало у меня тех, с кем я могу искренне поговорить, рассказать о себе, открыть душу, исповедоваться. В церкви и на исповедь вроде сходишь, а толком и не выслушает никто. Тяжело мне на душе, потому что не могу я полюбить, только злоба у меня в сердце на моего отца, и теперь, когда он умер, не вижу я сил для того, чтобы его полюбить.
Амат: Ну а он хорошим был у тебя? Любить-то его ты как должна, ведь за что-то?
Девушка: Я и не знала его особенно, мать и отец не жили вместе, даже фамилия моя — не от него, я же не признанная им дочь, хотя дочь.
Амат: То есть это чучело тебя не признало?
Девушка: Он умер, а мы так и не познакомились с ним толком, не узнали друг о друге ничего, так он и прожил от нас вдали всю жизнь, и не познал ни радостей отцовства, ни радостей семейной жизни. Только один раз-то я его и видела, когда была маленькой. И вот за этот раз осерчала на отца и не могу этот гнев победить, не могу с ним справиться.
Амат: Так расскажи, как вы встретились?
Девушка: Не могу сказать, что мы встретились. Мы с мамой и братом жили бедно, мама родила меня от мужчины, который не хотел быть отцом и не воспитывал меня никогда. Так что я его и не видела, он даже не дал мне своей фамилии, я носила фамилию отца своего брата, и была словно не достойна этой почётной фамилии. Мне словно бы из жалости дали право считаться дочкой другого человека. Но однажды мама взяла нас с братом и повела к моему отцу, знакомить, просить о помощи, чтобы он хоть немного денег на еду подбросил. Отец жил в своём доме, там, как обычно, забор вокруг дома такой глухой, калитка, собаки лают, ну я ещё ребёнком была, тогда всё казалось таким большим, хотя сейчас я понимаю, что оно и небольшое совсем, а обычное, даже и бедное. Ну такой простецкий дом деревенский, забор этот крашеный, куры. И мы только до забора и дошли, стучим, нам говорят: кто там? Ну мама объяснила — сейчас, говорят, подождите, передадим. Ну и стоим перед этим забором, просто так на улице, собаки лают, а мы стоим. А я всё думаю: что за человек мой отец? Мы похожи или нет? Какие у него глаза, какой характер? И я стала думать: вот он выйдет ко мне и спросит:
- Ну как ты, дочь, живёшь? Что делаешь? Прости, я так мало о тебе знаю, так редко мы видимся. Я был неправ, мне очень жаль, что так вышло. Я теперь буду чаще тебя видеть, мы поедем куда-нибудь вместе, съездим в центр, там сходим в кафе-мороженое. Ты любишь мороженое?
И я бы ему рассказала, что люблю, а он — что он любит, и мы бы подружились, и он бы мне подарил что-нибудь, какие-нибудь новые фломастеры, и брату бы подарил что-нибудь, и дал бы денег, и мама была бы радостная, и заплатила бы за всё, потому что она ужасно устала, она всё время говорит, что денег нет, всегда, каждый день, когда мы идём в магазин, когда надо собраться в школу, вечером, когда ужинаем, всегда денег нет, на всём, на всём, на всём надо экономить. Не протирай колготки — денег нет новые купить, не рисуй много этими красками — денег нет новые купить, не пойдём на день рождения, нет денег на подарок, яблоки? да, но только каждому в день по одному яблоку, нет денег, нет, нет, денег нет, нет, всё дорого, денег нет.
Амат: И ты ела это одно яблоко в день?
Девушка: Да, одно яблоко. Или гречку, или картошку, мы всё время чередовали, чтобы не наскучила еда: утром гречка, в обед макароны, на ужин картошка или суп с капустой, и утром снова и снова опять та же гречка, та же капуста в супе.
Картошка пахнет овощебазой
Суп пахнет столовкой,
Морковка пахнет овощебазой,
Хлеб самый дешёвый — пахнет сырой мукой,
Мы воровали картошку, когда нечего было есть.
Воровали пахнущую овощебазой картошку, ненавидели её и ели.
Мама воровала для нас еду из столовки, где работала, и мы ели быстро, и эта еда пахла избытком, стыдом, грехом, мы ели эту грешную пищу, грешные котлеты или нищую гречку. И в тот день, когда мы пошли к отцу, мы тоже ели ворованные котлеты и гречку.
Амат: И он вышел? Вы поговорили?
Девушка: Нет, он не вышел. Мы стояли ужасно долго за воротами, собаки всё лаяли и лаяли, а потом, когда мы уже совсем собирались уйти, вышел сын моего отца, сын, с которым он жил, законный сын, и вынес от отца тарелочку, а не ней была салфетка, а на ней — пластилиновый хуй.
Амат: Ах вот, что это было!
Девушка: Что? То есть этот пластилиновый хуй был ответом на просьбу о помощи, был вместо помощи, вместо алиментов. Матушка, ты понимаешь, я так много лет придумывала, каким бы мог быть мой отец, но вот я его придумала, а он — вот такой… И я не могу, не могу смириться, когда он умер, я всё думаю об этом чаще и чаще, и нет во мне ни почитания отца моего, ни смирения, ни кротости. Я понимаю, что все грешны, и мы должны думать о спасении своей души, но я не могу пока думать об этом, не могу, потому что злость заполняет меня. Ведь сказано в писании: Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? или, когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы?
Или, если попросит яйца, подаст ему скорпиона?
И я всё живу с этим подаренным камнем на завтрак, змеёй на обед и скорпионом на ужин.
И я должна это пережить, должна найти любовь в сердце, потому что только любовь спасает, но не могу пока, я словно покусана этими скорпионами, словно сама стала скорпионом.
Амат (обнимает девушку): Милая, а чего плохого-то быть скорпионом?
Девушка: Я не знаю, я не думала так…
Амат: Ну посмотри на меня, милая, ну вот что ты видишь?
Девушка: Ну ты сильная, ты красивая.
Амат: Да, я очень красивая.
Девушка: У тебя сильные руки или это лапы?
Амат: Лапы, да, и очень сильные, видишь, я могу ими и обнимать сильно, но могу и разорвать на части.
Девушка: И у тебя сильные ноги, или это тоже лапы?
Амат: Лапы, они мои любимые, мои бегемотьи, мои миленькие, я ими могу крепко стоять и всех держать, а могу и растоптать. это я с радостью.
Девушка: А ещё, матушка, я что-то только сейчас заметила, у тебя такие большие зубы. Это почему?
Амат: Чтобы улыбаться тебе, дитя моё, ну и ещё я могу хорошо всё пережёвывать ими. Даже камни, даже скорпионов, всё зло могу пережевать, и нигде мне не трудно это сделать, но вот твоя история, милочка, заставила даже моё жестокое и несокрушимое сердце дрогнуть. И я решила тебе подарить кое-что.
Девушка: Что же?
Амат: Злость, гнев, я услышала твои молитвы. Я не пресвятая дева, тут ты ошиблась. Я не рожаю святых богов, не исцеляю кротостью, я богиня возмездия, мадам Реванш, ты просила смирения, но у меня его нет.
Девушка: Нет?
Амат: Нет, никакого смирения нет. Но и у тебя его тоже нет, давай-ка, милая, я лучше научу тебя рычать.
Девушка: Рычать?
Амат: Ну да! Часто ли богини предлагают тебе совершенно бесплатные уроки рычания? Мммм? Особенно такие древние и прекрасные богини, как я?
Девушка: Пока не было такого…
Амат: Однажды всё происходит впервые, пойдём, у нас впереди ещё много новых вещей. Впереди целый пир для меня, и конец твоего голодного пира для тебя.
(уходят)

Ничего

Биглов: “А в Мэр Вологды Евгений Шулепов предложил жителям региона есть крапиву. Такое заявление чиновник сделал в ходе заседания городского антикризисного штаба.
«Соглашение о ценообразовании позволит нам стабилизировать цены на продукты питания. Нужно помочь населению справиться с этой ситуацией и пережить это тяжелое время. Понятно, что придет весна — пойдет крапива, и будет легче. Но до весны еще дожить надо», — заявил Шулепов”
Муж и Жена сидят у телевизора:
Муж: Ну что за ахинею они несут? Какая крапива? Что за дебилизм?
Жена: Ну чего ты всё ругаешься, дай, пропылесошу тут, подвинься. Крапива, между прочим, очень полезна, там знаешь, какие микроэлементы, витамины там.
БигЛов: “А мэр Петербурга Александр Беглов На заседании правительства города также предложил предоставлять выплаты девушкам, родившим первенца в 19 лет. Сейчас сумму в 50 тысяч рублей получают петербурженки, родившие в возрасте от 20 до 25 лет. Просто представьте — 50 тысяч помощь от государства, и рождаемость сразу повысится”
Жена: 19 лет, это же совсем дети, что там рожать детям детей, вот придумали тоже мне.
(пылесосит) Слышь, Саша, а что-то это у тебя тапки словно бы растянулись?
Муж: Где это они растянулись?
Жена: Ну вот же, смотри, словно бы они и не по ноге тебе?
Муж: Да, и то верно, что-то вроде меньше стали.
Жена: Дай посмотрю (рассматривает, примеряет) И странно, вот мне как раз.
Муж: Может, стирали с чем? Сели?
Жена: Не знаю… Тапки хорошие были, купили-то их недавно совсем, нормальные тапки, из магазина же, не с рынка.
Муж встаёт, идёт к телевизору: А что это? Смотри, мне и штаны велики!
Жена подходит к мужу, он оказывается очевидно ниже: Да что это с тобой?
Муж: Не знаю. Что это? Что это всё?
Жена: Да что ты это со штанами сделал со своими? Нормальные штаны-то были?
Муж: Я не знаю, что это? Вроде большие они мне? Может похудел я?
Жена: да где ты похудел? Вон какая ряха!
Муж: Что это сразу ряха? Что ты меня так называешь? Вовсе не ряха!
Жена: Да ты же всё время ешь, как не в себя!
Муж: Да что ты! И не ем я никогда!
Жена: А вот смотри, как рубашка болтается!
Муж: Уж и рубашка! И штаны! Да что же это? Неужели усох! Усох я как есть!
Жена: Да как ты мог!
Муж: Да что ты говоришь?
Жена: Подожди, мне допылесосить надо, что встал тут? Грязь какая везде! Сядь вот на диван пока.
Муж: Да ты что говоришь? Я же вот смотри! Я же вот тут это!
Жена: Чёрт, сейчас начнётся передача моя, так, где пульт я положила, да где он?
Муж: Что я? Это я что тут?
Биглов: “Письмо первое. Я не помню, не помню, как долго я искала в толпе твою бобровую шапку, мне всё казалось, что именно в бобровой шапке можешь быть только ты, мне казалось, что я должна искать великана, большого, как деревья боярышника, на который мы залезали, срывая колени об коричневую, шершавую кору, мы качались на толстых ветвях этого дерева, и теперь я понимаю, что это качание — спокойное, но немного неустойчивое, немного ненадёжное, напоминало мне качание на твоей взрослой ноге — когда я залезала на тебя, а ты меня покачивал, играл со мной. Эти ноги — когда мы играли, эти ноги — ведь я едва доставала тебе тогда до пояса с блестящей армейской пряжкой — когда мы шли по солнечной улице рядом с нашим домом, а забор отбрасывал на моё лицо полосатую тень, и в этой рябой чресполосице я видела и запоминала только твои ноги, а лицо — какое же было лицо?, теперь я совсем не помню, и не понимаю, что именно стёрло это воспоминание о лице: то ли, что я всегда боялась посмотреть тебе в глаза, то ли солнце, что слепило меня, или то, что я не видела тебя так долго”
Муж: Наташа, смотри, а ведь и майка мне совсем большая!
Жена: Что большая? да, правда большая? Да что же это у тебя, ну повернись!
Муж: Ах что такое, что делать, смотри, я ниже тебя уже, Наташа, почему я ниже тебя?
Жена: Так ты почему это ниже меня? Зачем ты это ниже меня? И рубашка у тебя зачем такая большая? Такое всё большое тебе?
Муж: Наташенька, мне штаны уже совсем большие, смотри, Наташа, что они такие большие.
Наташа, и трусы!
Жена: Вот зачем ты так делаешь? Ты зачем так со мной делаешь всё!
Муж: Наташенька, помоги мне, Наташа!
Жена: Сядь пока, сейчас Петра позову, он учёный человек всё-таки.
Муж: Что это я? Что же это я? Что это такое-то всё?
БигЛОв: “Потом я ещё много лет думала о том, где ты был, когда я играла одна, когда я росла, думала о том, какой бы смогла стать с тобой, а какой стала — без тебя. Я представляла себе отсутствие тебя как огромную чёрную лавину пустоты, которая волной прокатывалась по моей жизни. Вот было — солнце и полосатый забор — а вот было — дом и мы играли вместе — а теперь только отсутствие — черный водопад, черная ледяная река того, чего нет. Отсутствие чего? Я очень долго пыталась сформулировать это для себя, что же было потеряно, как же это называется, но слова, липкие и никудышные, не превращались в точные, не называли ничего, не слушались, словно эта лавина отсутствия вымыла их из моего рта, оставив вместо языка — обмылок, оставив вместо мыслей — помысел, обмысел, такой что и не сказать, не крикнуть”
Муж: Наташа, я не могу достать до пульта. Наташа, я не могу достать до пульта, пульт так далеко, Наташа! Почему он так далеко, смотри, какая большая у меня стала рубаха, как пододеяльник! И неудобная как пододеяльник. Что же это Наташа? Где ты так ходишь долго!
Биглов: “Я узнала только недавно, уже взрослой, что алименты — означает “питание”, и поняла, что те алименты, что не были тобой выплачены мне, то питание, что не напитало меня, это огромный мир отсутствия, мир призраков нерождённых дней, неприготовленных обедов, не купленных подарков, не сказанных слов. но потом я поняла, что ведь эти слова и вещи всё-таки были сказаны — другими, другой, были сказаны мамой, бабушкой, дедушкой, отчимом, появившемся поздно, но гревшим эту пустоту. Этот антимир заполняли как могли другие люди, которые умели и которые не умели, которые хотели и которые случайно попали в ледяную пустыню чужого отсутствия”
Жена: Гена, я пока сходила, Петра нет дома пока, я ещё позвоню ему. Что это у тебя там? Ты где вообще?
Муж: Я здесь, смотри! На диване!
Жена: Вот же, какая большая тебе рубашка! Бох ты же мой, а штаны-то какие! А пульт до чего тебе большой стал! Ты как это так?
Муж: Наташенька, милая, Наташа, я не могу, зови кого же? Кого ты зови? Зови?
Жена: А ты не ел ничего у меня? Давай я же покормлю, может тебя? Напоследок? То есть на всякий случай покормлю?
Муж: Наташа, что же это? Как же я есть буду большой вилкой теперь?э
Жена: Ну я тебя же покормлю? Давай, садись мне на колени вот, ни или на руку садись мне, а? Как же так ты теперь же голенький что ли будешь, да? Теперь всё большое тебе, да?
Муж: Наташа, но ведь ты какая большая! Какая большая ты! Наташа!
Жена: Подожди, я тебя вот так возьму как-нибудь удобнее, как тебя взять-то ? Как ты это есть-то будешь, вот какое огромное всё стало, да?
Муж: Наташа, всё очень большое, огромное, громадное такое ,рука у тебя вот какая, как шкаф!
Биглов: “И я поняла, что воспоминания о том, как ты какал меня на ноге, и ещё как я ездила у тебя на шее на первое мая, и ещё как мы гуляли, эти картины — они удаляются от меня, как ты, и я сейчас совсем, практически совершенно не помню, ни твою шапку, не пряжку, ни забор, помню только воспоминание о воспоминании, помню слова о словах, помню, как держалась за эту уходящую твою фигуру, рисовала в своём воображении, как ты медленно уходишь от нас, от меня, так медленно, что превращаешься в точку на горизонте, маленькую, неразличимую точку, ты уходишь в пейзаж. Но ведь это именно я придумала это твоё медленное превращение в пейзаж, а в реальности ты наверняка уехал от нас на транспорте тогда, в последний раз, а потом ещё получал от нас весточки и морщился, встречая знакомые имена на конвертах, и это не было так красиво, не было этого красивого ухода за горизонт, был только взрослый мужчина в шапке или без шапки, в своём новом доме с новой семьёй и диваном, смотрящий по вечерам телевизор и отводящий взгляд от всего, что напоминает ему о детях”

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade