Захват языка

Это многословная история о том, почему так много авторов альтернативных историй так искренне стремятся показать , что все языки мира произошли именно от русского.

Вот тут на картинке изображены два мужчины разной степени представительности, но кое-что их лингвистически объединяет. Тот, что слева — он немец. А тот, что справа — варвар. Их зовут так потому, что на вид они, вроде бы, люди, но…

« — Слушай, Джим, а кошка умеет говорить по-нашему?

— Нет, не умеет.

— А корова?

— И корова не умеет.

— А кошка говорит по-коровьему или корова по-кошачьему?

— Нет, не говорят.

— Это уж само собой так полагается, что они говорят по-разному, верно ведь?

— Конечно, верно.

— И само собой так полагается, чтобы кошка и корова говорили не по-нашему?

— Ну еще бы, конечно.

— Так почему же и французу нельзя говорить по-другому, не так, как мы говорим? Вот ты мне что скажи!

— А кошка разве человек?

— Нет, Джим.

— Так зачем же кошке говорить по-человечески? А корова разве человек? Или она кошка?

— Конечно, ни то, ни другое.

— Так зачем же ей говорить по-человечески или по-кошачьи? А француз человек или нет?

— Человек.

— Ну вот видишь! Так почему же, черт его возьми, он не говорит по-человечески? Вот ты что мне скажи!»

В общем, Джим тут довольно точно объясняет, чем человек отличается от животных: он говорит на человеческом языке. Правда — уточнение — на одном из человеческих языков. Использует сигнальную систему, отличающуюся от тех, которые используют животные, птицы и, возможно, резеда, количеством и качеством передаваемых смыслов. И это умеют все человеческие языки, Ильф и Петров совершенно зря обижали дикаря из племени Мумба-Юмба: сложность устройства общества и сложность языка, на котором это общество говорит, не связаны напрямую. Язык «дикого» племени вполне может обладать 10 падежами и сложной системой времен, и даже если в нем не найдется термина «падеж», в нем найдутся другие, позволяющие объяснить это понятие. Практически все, что может быть сказано на одном человеческом языке, может быть переведено на другой, хотя каждый из них, конечно, уникален по-своему. Поэтому конструкция в одном языке может быть куда более изящной. Ну и, конечно, сложно бывает обсуждать вкус устриц с теми, кто их никогда не видел, но это уже проблема не языковая.

ОФФ: те, кто говорит об уникальности русского языка, потому, что «ах нигде больше нет такого мата» просто не изучили достаточно хорошо никакой другой язык, чтобы проникнуться и его уникальностью тоже. Да, впрочем, и в родном взяли пример где поближе лежало.

В общем, в первом приближении, любой человеческий язык является тем, что отделяет нас от животных. Во втором приближении наш русский язык отделяет нас от них. От говорящих на другом языке варваров. В третьем приближении наш хороший литературный русский язык отделяет нас, культурных людей с высшим образованием и вообще более лучших (ну, ОЙ) людей от них. От.. от менее лучших. Кофе совершенно все равно какого он(о) рода. То, какую форму мы выбираем, говорит, в первую очередь, о нас. О том, к какой социальной группе мы себя хотим причислить.

Потому что язык — средство объединения в «нас» и чем более привлекательным кажется нам его носитель, тем больше шансов, что мы к нему присоединимся. Именно поэтому признаком измены (или, как минимум увлечения) часто становится не губная помада на воротнике, а новые слова в активном запасе. Впрочем, обучение в вузе или смена работы тоже могут давать такой эффект. Социальная иерархия проецируется в иерархию языковую, «нижние» слои подражают «верхним» — хотя, конечно, могут быть нюансы, особенно в эпоху, когда представления о том, что является более престижным расходятся.

Для четко разбитого на слои британского общества Кейт Фокс в книге «наблюдая за англичанами» четко описывает схему перемещения социальных привычек и словаря сверху вниз: сначала высший класс использует слово pardon для того, чтобы переспросить собеседника — это красивое французское слово. Потом подтягивается средний класс, который хочет выглядеть так же изысканно, и по достижении критической массы слово pardon изгоняется из употребления в высшем классе, престиж его падает до уровня worse than fuck, а небогатые жилые районы получают ироничную кличку pardonia. Рабочий класс продолжает говорить “Wha?” и не парится.

Кстати, обычно больше следят за своей речью и говорят более литературным языком, ассоциирующимся с привилегированным классом, женщины. И учат этому детей. А у мужчин своя мужская гордость. Мальчики говорят правильно, пока за этим следит мама, но в соответствующем возрасте вполне могут начать «чокать» как пацаны. Потому, что говорить «как баба».. Ну, вы понимаете. Дальше здесь мог бы идти абзац о престиже профессии учителя и о гендерном составе педагогического коллектива и о последствиях всего этого, но вы и сами все поймете.

И такие же законы действуют и между языками. Поэтому гренка не может стоить 8 долларов, а crouton — может. Креативный стайлинг обойдется вам дороже укладки. Кто доминирует в культуре, у того и заимствуют язык. Вот еще один пример нарочитого использования языка, относящегося к соответствующей социальной группе.

Поэтому если вы решили создать правильную версию истории, в которой копыта коней ваших предков топтали копыта всех остальных коней (… я мееедленно снимаю синтаксическую неоднозначность с этой конструкции.. очень медленно), идеально будет начать с того, что все языки мира произошли от русского — это значит, что когда-то «они» у нас «вот где были все» (как мужчины при матриархате), просто потом мы «их» распустили. Но скоро наверстаем, непременно. Это не значит, кстати, что все эти авторы хорошо понимают механизмы языкового взаимодействия: скорее наоборот, ими движет неосознанное интуитивное представление о том, что это такое — быть главным.

(На самом деле, если вы видите в двух языках два похожих слова тут могут быть, как минимум, три варианта — одно из них, действительно, произошло от другого, оба этих слова произошли от одного корня или же они вообще случайно совпали, такое бывает. Историческая и компаративная (не компилятивная, Карл!) лингвистики довольно успешно справляются с этой задачей по отличению одного случая от другого — решая ее, конечно, всегда не на конкретной паре слов, а на всей языковой системе — гораздо, гораздо удобнее).

Из всей этой истории есть еще несколько интересных выводов, касающихся общения с менее доминантными персонажами, но о них потом.

A single golf clap? Or a long standing ovation?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.