“Живые картинки” 1900-х годов в Вятке.

К истории русской провинциальной жанровой фотографии начала ХХ века

Семья Столбовых. Вятка. 1913

Столбóвы — знатные вятичи. Согласно местным хроникам, в XIX веке эта фамилия была известна как авторитетная торговая династия. Начинали Столбовы мелкими лавочниками еще с 1820-х годов, постепенно торговля чаем, кофе и сахаром сделала их состоятельными купцами. Наибольшего расцвета они достигли уже в период развития капитализма, к концу века. Владели каменными строениями в центре Вятки, занимали выборные посты в городской иерархии.

Число их детей — купчиков — не поддавалось подсчету. В одной из купеческих книг говорится, что Столбов Василий имел аж “12 сынов” (это не считая дочек). Правда, от двух жен, но факт сам по себе впечатляющий. И вот тут-то начинается будденброкская сага по-вятски, в более щадящем варианте, конечно. Из этой футбольной команды (+ запасной игрок) наследников, в купеческую затею вписался только один — Иван. Остальные выбрали себе ренту. У Ивана, в свою очередь, оказалось семеро детей, ни один из которых не пошел по купеческой стезе. Каждый искал себе занятие по нраву. Михаил, к примеру, избрал государеву службу, то ли счетчиком, то ли начетчиком. Другой — Алексей — поехал учиться в Петербург на художника (нач 1900-х). Но дальше рисовальной школы Императорской школы поощрения художников (а это образование среднее, как ни крути) его амбиции не простирались. В Академию то ли не приняли, то ли сам не захотел, так он и вернулся в родные вятские берлоги.

Столбовские капиталы, которые слепили этим деткам безбедное существование, стали для них не целью, а средством. Идея дальнейшего денежного накопления никем из них так и не овладела. Какое-то презрительное отношение к дензнакам впоследствии сыграет им на руку, особенно после смены политического режима.

Лекция о приготовлении баранины

Несколько лет назад мне достался архив физика, математика, кандидата наук, доцента Казанского Авиационного института и, по совместительству, одного из фигурантов Казанского художественного авангарда — Бориса Михайловича Столбова. Личность всесторонне образованная, он еще в 1920–1930-е годы рассказывал студентам о Кандинском (в перерывах между семинарами о теории относительности) и позволял себе абстрактные рисовальные шалости. Каким-то боком он оказался в группе поддержки архумасовской молодежи, которой заправлял Константин Чеботарев (до своего отъезда в Москву в 1926-м). Столбов участвовал в выставках левого направления со своими протокубистическими, пост-модерновыми рисунками. Любил все книжное — делал для друзей изобретательные экслибрисы. Экспериментировал, как сейчас говорят, с “книгой художника”, придумывал свои авторские сюиты рисунков — переплетенные уникаты с тематическими сюжетами, один из таких альбомов — цикл гротесковых портретов — назывался просто и оригинально: “Сто Лбов” (1927–1928).

Магометанская школа в Тунисе

В этом архиве оказались занимательные фотографии 1900х годов, достойные сегодняшней публикации, потому что, с моей точки зрения, они из простой семейной хроники шагнули в поле художественного осмысления; теперь это не историко-архивный, запыленный, замшелый и типично провинциальный букет любительских фоток, а чрезвычайно интересный пример бытового домашнего артистизма, творческого горения в отдельно взятом приватном уголке русской глубинки в дореволюционную эпоху. Через какую-то дюжину лет в этих, и не только, краях познается всё — и брат на брата, и сын на отца, пожары и гибель мира, который вот совсем недавно был велик в своей незыблемости, и люди были благодушны, “и душа и мысли” у них распрекрасные.

Бешеная собака
Василий Антипыч

Трудно сказать, кто снимал все эти “живые картины”, они — творения анонимного фотографа. Но снято профессионально, всё в фокусе, композиционно и по свету выстроено мастерски. Надо ещё учитывать громоздкость аппаратуры того времени и долгую подготовительную стадию съемочного дня. Подозреваю, что настройка могла проводиться часами: продумывался интерьер, одежда, сюжет, жестикуляция (своеобразный body-language). Постановщиком был Алексей Иванович Столбов — профессиональный художник, “вятский декадент”, как его называла местная критика в рецензиях на выставки, где он выступал тогда же в 1900-е гг. На некоторых снимках мы видим его самого, режиссера команды аниматоров, разыгрывающего мизансцены. Внешне он — типичный Треплев: худосочный, с жиденькой бородкой, с блеском в глазах — немного экзальтированный персонаж любительского театра. Подписи иногда делали сценку уморительно смешной. Мне понравилась одна, когда кухарка приносит на подносе отведать кота; среди сидящих за столом — сам Алексей Иванович, а справа — блондинистый Борис Михайлович (будущий казанский авангардист), с отрешенным видом взирающий на острие вилки с надсаженной закуской. Название сценки такое: “Ужин… Я сканфужен” (так!).

Игра в шахматы и карты. 1904–05

Общее, что объединяет все карточки — это настроение. Удивительно светлое и приподнятое для тех лет (1904–1905). Заставить так улыбаться нельзя, в момент представления интермедии там явно что-то в воздухе витало, — витальность? А может это и объясняет, что самые простые радости никогда не зависят ни от Гапона, ни от Ильича. Это урок всем, кто излишне серьезно воспринимает все то, как оно идет тут у нас сегодня.

Умирающий гладиатор

Второй момент — художественный. “Живые картины” — они и впрямь картины, это живопись разыгранная не красящими веществами, а сгустком эмоций и чутьем исполнителей. Похоже, что в гостиной вятского купеческого особняка действует франшиза на “Домье” и “Гаварни” (но не на “Федотова”! — у того все как-то угловато и странно). И подписи под изображениями под стать сыгранным ролям.

Семья Меншикова в ссылке

На одной из фотографий мы видим живопись Алексея Столбова — она, не в пример его постановкам, весьма “серьезная”: какие-то томные девы на фоне гор с эдельвейсом, пейзажи — типа олеографий из “Нивы”, и непременно — изображения Льва Николаевича (а что, “Крейцерову сонату” именно такие Столбовы чуть позже лабали “на флейте водосточных труб”). Домашний театр давал ему возможность выплеснуть на всю катушку свой игровой запал, скрытый от почтеннейшей вятской публики (о том, что суровая реальность близка, каждый раз напоминает газета “Вятская жизнь”, то и дело попадающая в прицел объектива).

Крейцерова соната

Чтобы было понятно, к чему это я так подробно, добавлю вот что. “Живые картинки” Столбовых потом отзовутся в Ленинграде в 1920–1960-х годах — на вечеринках у Васнецовых и Чарушиных. Оба художника, вятские ребята, как раз и были учениками Столбова, он с ними — малыми детьми — возился: учил рисунку, объяснял азы мастерства, заставлял спорить, вместе и дурачились. Столбов со своим другом Лобовиковым, чудесным пикториалистом-фотографом (а может он и есть наш автор-фотограф?) основал в Вятке художественный кружок (в 1918 году!), пройти мимо которого наши ленинградские сказочники — Чарушин/Васнецов — ну никак не могли, это факт. В Питере живут еще участники этих — нет, не “капустников”, которые про крутых актеров, разыгрывающих из себя дилетантов-простачков, не “перформансов” — это тоже из подмененных “актуальных” терминов, а — “огоньков”, когда Юрий Алексеевич наряжался в диковинные одежды, исполнялись туземные танцы в чем мать родила, декламировались хулиганские стишки и перепевались частушки. Спросите его дочку Лизу Васнецову (тоже художник, и хороший) — она это знает лучше всех.

Был в Ленинграде еще и другой дом — Алисы Порет и Татьяны Глебовой, в те невегетарианские времена в их “салоне” также не по-детски резвились. Те же “живые картины”, тот же розыгрыш и эпатаж, та же фотофиксация — документирование художественных акций. Но видно было, что они как Запад и Восток — “и вместе им никогда не сойтись”. Ни эстетически, ни даже лексически. Это как если бы вы играли в шашки, а ваши друзья на соседней доске — в го. Но, кстати, один из псов Алисы — щенок ее Хокусавны по прозвищу Харлаша — попал к Чарушину и стал героем его детской книжки (1930). Так что два дома все же как-то породнились.

Исцеление слепорожденного

Да, и на закуску, — рядом с черно/белыми фотографиями порадую цветом, помещаю живопись Алексея Столбова из собрания Вятского музея. Картина каким-то чудом сохранилась, почему ее не уничтожили — загадка. Называется “Аллегорическая композиция” (название скорей всего дали музейные хранители), год создания — 1931. Там по воле автора роль Георгия Победоносца исполняет жгучий красавец Иосиф Джугашвили, и как он это делает, вах! И платьюшко-то у него из панбархата свободного кроя, с декольте, оголяющим плечико, и брошь с красной звездой уж как-то явно просится во лбу гореть, модельные сапожки — на зависть Киркорову. Сам он верхом на глазастом красном коне (привет КПВ) с неописуемо дивными аксессуарами. Ну понятно, что кругом враги: свастики, британские львы, сэмовы гризли и французские кошачьи бестии, а под личинами презренного пса и забавной кобры в фуражке, подозреваю, крылись троцкисты-зиновьевцы.

Алексей Столбов. Аллегорическая композиция. 1931. Холст, масло. Вятский музей

Ну вот, наконец, Алексей Иванович Столбов сказал свое слово, доиграл свою пьесу, которую всё репетировал с многочисленными детьми и родственниками долгими зимними вечерами в укромном вятском домашнем театрике. Пиесу, которую все так ждали.

Аплодисменты!

Браво!

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.