Облака

Irina Nazarova
Sep 7, 2018 · 4 min read

Fish & Chips был весьма неплох. Впрочем, как всегда, в нем приятен был сам процесс — поливать картошку уксусом, отламывать руками кусочки рыбы, вытирать просоленные пальцы бумагой, и все это запивать ледяным напитком. В пабе нашлись мой любимый морской лагер и полынный эль для S. Хозяин принес нам добавку и похвастался, что сам вывел сорт горошка в своей домашней лаборатории. Гороховое пюре было сочным и сладким, но кого ж теперь такими изобретениями удивишь.

Пока мы ели, я думала о том, как культура ирландских пабов побеждает все вокруг: время, историю, местность. За окном лежали Афины, утопающие в райских цветах и блеске безупречно восстановленной античности. В них с оглушительной силой звенела одна вездесущая мелодия. Ее распевала, не размыкая мраморных губ, каждая нимфа на каждой площади, на каждом повороте, на каждом фасаде, а с ней и каждый розовый бутон у ее ног, всегда идеально свежий, вот-вот распускающийся. И пронзительнее всех — сами жители Афин, точно унаследовавшие свою безупречность от тех двоих. Это ода красоте и бессмертию, которая норовит оглушить тебя с размаха, ослепить и размазать твою голову по тысячелетнему мрамору мостовой.

Но стоит ступить за порог с вывеской Irish Pub и зеленым четырехлистником, как тебя укрывают уютные объятия времени, текущего медленно, но забирающего свое. Выгорающие постеры в тяжелых рамах, высокие стулья и испещренные царапинами увесистые столы, натертая до блеска барная стойка — все это уязвимое, смертное и, наверное, ровно то же самое, что было здесь во время нашей первой поездки в Афины году этак в 2018, то есть еще до всего. В общем, будешь рядом — рекомендую. Паб называется Leo Tolstoy.

Там стоит устаревшая система очистки посуды, так что после еды мы сами закрепили тарелки в подносах, без успеха попытались оставить хозяину денег и вышли на улицу, чтобы дошагать, обнявшись, до станции, спуститься в модуль и через пару часов уже быть дома, в наших предгорьях.

Этой ночью мне снилось дерево, которое растет рядом с нашим домом, на углу. Во сне оно бесшумно шевелило листьями в темноте и излучало признательность и теплоту. Вначале я подумала, что дерево признательно мне за что-то, но потом поняла, что это само его естество — теплое, открытое и благодарное. Затем почва стала невидимой и обнажила корневую систему вместе с энергоаккумулирующими клубнями, к которым подключена питающая наш дом система. Ток шел от клубней к дому, согревая оранжерею, питая холодильник, кондиционер и домашний интеллиженс. В оранжерее поспевали помидоры, которые мы съедим на завтрак, в холодильнике синтезировались яйца и подходило тесто для хлеба, а в нашей спальне поддерживался свежий и влажный воздух, делавший наше дыхание ровным, объятия расслабленными, а сон безмятежным. И все это питало и осознавало одно большое дерево, которое даже в темноте стремилось собрать своими серебристыми листочками каждую каплю света, долетавшего от Луны и звезд, и передать ее нам. Прямо не сон, а учебное пособие по энергоботанике!

ИНТРО

Немного о себе. Меня зовут I, и в этом году мне стукнет 165 годочков, а моему парню S — всего лишь 164. Мне кажется, что мы оба отлично выглядим. Особенно S, который каждое утро просыпается младенцем, ая гляжу на него с непреходящим недоумением. Мы занимаемся разными вещами: я периодически, довольно бессистемно, выпускаю небольшие линии одежды. Мой метод: слушать по невербальной связи мою маленькую фокус-группу и осознавать их ощущения. Как только приходит идея, которая созвучна и мне, и моей банде, я запираюсь в студии, рисую и печатаю, пока не буду довольна, и тогда выпускаю микро линейку, которая в тот же день печатается в домашних принтерах клиентов. Хотя в прошлом у меня был и более масштабный успех в этом деле. Мы с подругой придумали скандальные костюмы, которые симулировали человеческий мех — ты можешь помнить, мы выпускали их под брендом Фур. Тогда только появилась биосинтетическая технология, считывающая на лету ДНК конкретного человека, и у нас был миллион идей, одна ужаснее другой, а в студии творилось перманентное безумие. Вот это было время!

Но самая “серьезная” моя роль сейчас — это Лидер мнений в нашем микрогосударстве. У нас стандартная модель: прямой выбор граждан по всем вопросам, но саму повестку готовят ЛМы. Грубо говоря, эта роль — думать о судьбах родины, находить и изучать решения, чем я и так занимаюсь большую часть времени.

А вот S — самый талантливый человек, которого я знаю. Он то погружается в науку, то увлечется преподаванием, а иногда с головой уходит в практические разработки, но все это перемежается у него с тотальным бездельем, которое может длиться десятилетиями. S стоял у разрабатывал механизмы Новых денег, а затем изучал их теоретические свойства пару декад. Еще мы вместе занимались децентрализацией рельсового транспорта лет сто назад. А в другое время он играет в гольф в наших зеленых предгорьях и развлекает меня умной беседой, да нежным взглядом во время наших бесконечных прогулок. Разве может что-то быть лучше?

Большую часть года мы живем в небольшой городке в предгорьях Альп. Сюда довольно редко заходят люди из старого мира. Им здесь скучно и невкусно — что, конечно, обидно. Они рождаются, рождают, воспитывают своих детей и умирают, пока мы законсервированы в своем многолетии. И так как в нашем городе этих веселых людей совсем мало, то поэтому здесь очень тихо. В самом городке много отличных мест для прогулок и встреч, и я очень люблю и его, и предгорья, и сами горы, но мы все-таки часто перемещаемся в другие точки, чтобы лучше понимать, чем живет остальной, настоящий, мир.

СОМНЕНИЕ

— это благо, признак осмысленного выбора, не является страданием само по себе, и не отступает от нас. В нашем случае это сомнение в том, что мы поступаем правильно, отказываясь от борьбы. Мы отказываемся от борьбы потому, что считаем, что силой или внушением нельзя убедить остальных людей жить так, как мы считаем правильным. Мы не строим стены, мы не ведем войну, мы даже не пропагандируем больше на площадях. Мы живем рядом, мы здесь же, но мы делаем все иначе и мы сами уже другие. Наша высшая ценность — не человеческая жизнь сама по себе, а человеческая культура и ее многообразие. Наша практика — самоограничение и доступ к информации как замена насилия.