Elena Gordienko
Jul 10, 2017 · 5 min read

Легкие люди

Пересмотрела “Легких людей” Михаила Дурненкова в Ведогонь-театре (режиссер Павел Курочкин). Оказывается, на него некоторые зрители успели сходить уже четыре раза! Здорово, что в Зеленограде появился спектакль, который хочется рассмотреть из-под разных углов — в буквальном и небуквальном смысле.

По идее Ксюши Перетрухиной весь новый зал Ведогоня превращается в квартиру Тани и Ивана, никакого деления на сцену и зал нет: зрительские кресла стоят на одном уровне с диваном героев и их шкафами, можно выбрать, оказаться в спальне, гостиной или на кухне… При этом нет стен, и получившаяся разверстка квартиры очевидно больше по размерам прототипической. Получается удивительный эффект. Глаза цепляются за знакомые предметы быта, большая часть из которых — доставшееся от родителей советское, и сочетание старых деревянных, лакированных шкафов, столов и сервантов с новоприобретенными белыми стульчиками на кухне, диваном-еврокнижкой и матрасом вместо кровати вроде как должно отсылать к конкретному времени нулевых (пьеса написана 10 лет назад!) и конкретному социальному слою и условиям проживания, тем более в пьесе говорится о подруге Тани, которая очевидно богаче и у которой “все круто”, как скажет Егор, оглядываясь именно что на застывшую в переходном периоде меблировку Таниной квартиры… И одновременно это сочетание советского с икеевским делает обстановку не столько натуралистической, сколько метафорической, такое обобщенное пространство постсоветского города и вообще ментальности. Большое пространство позволяет, в общем-то, забыть о проговариваемой бедности, то есть позволяет думать не о ней, не о материальном. Показательно и то, что советская мебель совсем здесь не смотрится имеющей историю: нет никакой запыленности, и даже старых пластинок в соответствующих отделениях журнального столика здесь нет, двери шкафов не скрипят, так и что и комод, из которого Иван будет доставать свой паспорт, например, (якобы) забытый в первый день работы, когда к его девушке приезжает ее бывший молодой человек, можно счесть за недавно купленную вещь в ретро-стиле.

Предметы вроде есть, а атмосфера — выхолощена.

Приехавший спустя 12 лет после расставания с Таней в ее квартиру Егор заметит: “Знаешь, ты живешь практически так же”. Таня скажет даже не сравнивать. “А Какая разница?” — “Сейчас я счастлива”. Вот только действительно ли жизнь может остаться после расставания той же, а новое счастье заполнить брешь от былого?

В самом начале Иван, пытаясь заснять реакцию возлюбленной на свое устройство на работу, досадуя на то, что Таня ведет себя в кадре не так, как он предполагал, скажет: “Пока еще все можно будет вырезать. Монтажная склейка называется”. В дальнейшем мы узнаем, что Таня 12 лет назад сделала аборт — и ненавидела за это своего любимого, Егора, потому что хотела, чтобы ребенок жил, а он настоял. Приехавший зачем-то сейчас Егор тревожит эту болезненную тему открыто, а она настойчиво от нее бежит и ставит табу, хотя понятно: замалчивание не скрадет перед самой собой этого факта, его никак не вырезать кусочки себя — не склеить. На месте ребенка и их любви — дыра. И ощущение, что тебя обманули. “Я ничего не чувствовала, как будто ничего не изменилось”.

Вот только именно в момент вдруг прорывающегося аффекта, отчаяния и злости на когда-то любимого, в Тане (Татьяна Мазур) становится видна глубина. Личность невозможна без истории и даже, возможно, страдания. Счастье первых сцен с Иваном (Сергей Зайцев) стерильно-сериально, эмоции как-то преувеличенно шаблонны и даже театральны. Ее истерика в сценах с Егором — такой же “плохой театр”, но совершенно в этих условиях естественный (я сейчас про персонажа, если что).

Егор в начальном монологе говорит о прелести легких людей, и что наконец именно легкость в цене, и привычную тяжесть (впоследствии он здорово назовет ее “русской мутью”) можно оставить в прошлом и забыть. Он дает совет Тане, когда та сталкивается с “умопомрачением” Ивана — приступами совести в связи с тем, что он мог человека спасти на работе, но не спас и даже вовсе загадал желание “соскользнет/не соскользнет”, — стать тому легким, и все наладится. Совет в итоге сработает, но станет ясно, что сам Егор — не из легких, хотя и пытается себя к ним приписать и войти в их число на самом деле. Он, в отличие от только кажущегося “тяжелым” Ивана, не может забыть и принять подсказываемую внешней стороной отговорку за правду. Он готов поверить в чудо, что Таня ему не изменяла (а он, как оказалось, бесплоден), даже после логического заключения, что тогда не родился тот самый ребенок, и теперь никому из-за них нет прощения. И хотя в финальном монологе он сокрушается: “лучше бы ты меня обманула”, и за весь мир “не готов отвечать”, сами его вопросы и внутренняя наполненность (Алексей Ермаков играет на тэнк драме тихо, но сосредоточенно, будто и в ритме старается расслышать смысл) свидетельствуют о том, что он готов по крайней мере задуматься, что он не готов отказаться от своей даже потенциальной вины и ответственности за другого. “Почему все такие будто…, будто что-то вырезали из головы?” — вот его настоящая печаль.

Вдруг оказывается, что зияние травмы — это не пустота. Что тяжесть — это не негативная черта. Порок — скорее, жизнь без веса, отказ от собственной истории, ошибок и бед.

Из Таниной квартиры, где воцарилось воркование влюбленных — Тани и Ивана, жизненный и мысленный покой — “видимо, я и не мог спасти, судьба…”, Егор собирается уйти с другом Максом — Ключом, открывающим все двери (Антон Васильев). Открывшим и “дверь”, сознание Ивана — понявшего, что тот всего лишь “маменькин сынок, впервые стукнутый фейсом об жизнь”, что “только припугни и всё — не трогайте меня, не ломайте мой сраный мирок” (как только Таня пригрозила, он одумался и начал бороться за наличное счастье — в прямом смысле слова, с кулаками на соперника, и в ту же минуту белые рубашки совести испаряются из пространства). Ключ — из тех, кто целенаправленно выбрал кочевую “легкую жизнь”, потому что она — не настолько лицемерна, потому что если там никого нет (а есть только люди — такие вот, думающие о своем мирке люди), то лучше ставить свои законы и быть там и с теми, кого ты выбрал сам. Парадоксальным образом кочевник-шутник Егор также плывет по течению, как остающаяся всю жизнь на одном месте Татьяна.

В финале мы видим только Егора. Таня спит, а он говорит с ней. И со всеми.

И Таня, и Ключ — это пройденные этапы. Остающиеся с ним навсегда. Но если они сознательно стремятся быть легкими, то Егор, кажется, готов пойти по другому пути.

А какой путь выберем мы и какое место займем в отношении к другому, к себе и к богу, — решать нам самим, прямо как в этом зале.

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade