Очнись, дура

«Я люблю тебя. Каждая девушка живет только ради этих слов. Все остальные слова не имеют для нее особого значения». «Я все для тебя сделаю, милый. Хочешь, я весь мир подмету? Чтобы ты не дышал пылью». «Если хочешь, я не буду смеяться, раз у меня противный смех. Если хочешь, я всегда буду ходить голая. Если хочешь, я буду жить на кухне и не высовываться. Если хочешь, я буду говорить только два слова — “да” и “сию минуту”. А все остальные слова я забуду — мне они не нужны, раз я теперь твоя девушка». Это реплики Вари и Кати, соседок по съемной квартире где-то на улице Машиностроителей — героинь пьесы современного драматурга Ирины Васьковской «Девушки в любви», которую в Новокузнецке молодой режиссер Сергей Чехов выпустил под названием «Мой мужик на севере». Очевидно, что касаются они не только их. Без мужчины девушкам здесь (конкретный город здесь не важен, но очевидно, что в самом Новокузнецке разговоры звучат “роднее”, чем в центре Москвы) в принципе быть нельзя. Хотя бы воображаемого.

У Кати есть гражданский муж Коля, не предлагающий ей расписаться, спящий с другими, но “не мужик, а возлюбленный”, а Варя твердит, что к ней скоро вернется ее мужик, заколачивающий деньги на севере для их счастливой семейной жизни, “приедет — и вам задаст”. Роман с Митей проходил по пьесе три года назад, и ремарки каждый раз обозначают временной сдвиг, но в спектакле одинаковый расстрельный звук хлопушки раздается после каждой сцены, каждого из тридцати трех “киносонета”, на которые поделил Сергей Чехов пьесу, вне зависимости от того, есть между ними временная дистанция или нет, а Варя остается в своем коротком черном платье, в котором знакомилась с Митей, где бы и когда бы она ни была. Перемещаемся ли мы между настоящим Вари и ее прошлым, смотрим за ее воспоминаниями или это все — только фантазии застрявшей в одиночестве героини, понять нельзя.

Быт, реальная жизнь здесь сами — как сон, вязкой морок, из которого не выбраться. Насилие, измены, расставания не вызывают у девушек желания что-либо изменить. В какой-то момент Варя приведет с собой забулдыгу Владика — чтобы был. В спектакле Владика будут играть на пару Коля и Митя. В сущности, какая разница? Реальность это или наваждение — не разобрать, и, может, лучше и не знать. Приходящий ночью в Варину комнату, явно не в первый раз, Коля — принимаем здесь по согласию или из силы и от безысходности? Ее отказ быть с ним — прозвучал вслух или был только помыслен? Поцелуй между Катей и Варей — давно скрываемое влечение или отчаянный шаг в поиске хоть какого-то чувства?

Спектакль перенасыщен звуком, движением, световыми вспышками, киноаллюзиями. Дом полон молодой энергии. Но всей этой энергии как будто бы некуда деться, не на что растратиться. Здесь только пьют, танцуют, поют, бьются в истерике. Тоска накатывает словно из ниоткуда, как зима, которая, кажется, здесь никогда не кончается, всегда наготове — в соседней запертой комнате. Темно и холодно — критерии загробного мира, вычитывает Варя. Живы ли они тогда сами?

Из левого угла сцены в образе из спектаклей Уилсона — в белом платье, с контрастными рыжими волосами, закрашенным белым лицом, в статичной позе — наблюдает за происходящим и комментирует записанным на пленку сказочным шепчущим голосом то ли квартирантка Люся, то ли хозяйка бабка, то ли сама зима (Вера Заика). Жирными белыми мазками покрыто лицо Александра Коробова — Мити, легким слоем белизны покрыты лица Полины Зуевой и Андрея Ковзеля — Кати и Коли. Условная градация иллюзорности и сюрреалистичности. Только у Вари — Екатерины Санниковой еще живое, незастывшее лицо, но в финале она попросит подругу накрасить ее — и та не откажет. А на вопрос, “почему такая тишина? Где наши мужики?” скупо ответит: “Очнись, дура».