Старик и море. Анатолий Васильев.

Хемингуэевский Старик на секунду сомневается, случилось ли все это или все — сон. Потом он будет хотеть, чтобы все было именно сном. А до этого видеть сны о былом. Но как действительно понять, где явь, а где нет? В повести это признаки физические — боль в спине, усталость руки… Но нам все это явлено через повествование.
И тем не менее мы не сомневаемся. И рыбаки, видя только скелет и небывалый хвост, восстанавливают в уме произошедшую картину, и тоже не сомневаются. Это ерунда, что мы верим глазам. Мы верим своему воображению.

Театр — это воображение. Театр — море.
Удивительное в своей простоте волшебство, когда колышащиеся бирюзовые занавеси с бахромой становятся осязаемым пейзажем. И кажется, ты можешь просто на эти дуновения любоваться вечно. А потом вдруг вместо лазоревого мягкого неба ты окажешься среди бушующих волн, — а это будут все те же куски равномерно отрезанной ткани.
И ты идешь в море/театр за мечтой, а он вдруг становится чудищем. Настигает тебя акулами. Обездвиживает.
А все же без этого вполне реального страдания и борьбы, без погони за Рыбой, жизнь была бы не та. И ты бы снова и снова пошел бы за ней, несмотря на побочные моменты и даже несмотря на то, что в руках остается только скелет, и душа твоя тоже — обнажена.
Магнитофонная запись словно — по ту сторону. И появляется эпический размах. Фирменное васильевское интонирование уводит от формы басни или сказа. И личного проживаемого рассказа.
В тот момент, когда голос отделяется от тела, это перестает быть диалогом Демидовой с залом. С залом говорит теперь, если угодно, сам театр и сам текст (и музыка Мартынова), а параллельно Демидова говорит с Демидовой (учитывая, что это акция-поклон Ю.П. Любимову, трактовки могут быть, вероятно, и исторически нагруженными).
Стоит ли говорить, что именно в этой части разрыва коммуникации актриса-зал происходит полное зрительское подключение.
Не знаю, кто еще так умеет работать со статикой. Актриса сидит не шелохнувшись с гарпуном на руках — и ты не просто не выключаешься, ты глаз не можешь отвести. Зияющее присутствие (как еще сказать?). Медитативный ритм подводит нас к моменту усталости, моменту, когда по сюжету старик чувствует, что его «одолели». И в этой усталости разлита не (или по крайней мере не только) грусть, а принятие, готовность к исходу и даже его знание, и все равно: на эшафот — да, а изменить себе — нет. Маленькая молчаливая фигурка на фоне необъятного моря — совсем не маленькая душа. И в финальном проходе к заднику и фразах в микрофон чувствуешь ту же непоколебимую, хоть и не защитившую, стать.

Переживаешь и восхищаешься не мифическим стариком, а вполне здешним обиженном нами бородатым мудрецом.
А он выходит на поклоны и улыбается нам, словно все — как надо.
