Примерно год назад я увидела серию фотографий в своей инстаграм-ленте. Было в ней нечто особенное. Мне хотелось знать, что кроется за этой застывшей жизненной сценой в обычном Нью-Йоркском кафе. В поисках ответа, родилась эта история – конечно же вымышленная, но от этого, надеюсь, не менее правдивая.


Первый рабочий день не мог начаться хуже. Джоанна ощутила угрозу еще утром, когда Уэс положил тяжелую, сонную руку ей на бедро, и она не почувствовала ничего кроме раздражения. А потом понеслось: кофеварка сломалась, поезд с задержкой в двадцать минут, сжатые губы босса и сочувствующий взгляд Мэнди, ее новой напарницы.
Теперь этот странный мужик за столиком не подходит за своим кофе. А это значит, Джоанне придется подойти к нему. Она оттянула пониже свитер, который сел после стирки в неподходящем режиме (спасибо, Уэс) и попыталась натянуть на лицо доброжелательное выражение. Но похоже, оно село вместе со свитером, потому что было жутко тесным и все время цеплялось за складку между бровей.
– …эдмонд? Сэр? Простите, сэр, вы Рэдмонд?
Рэдмонд оторвался от письма, но ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы сфокусироваться на звуке, и понять, что обращаются к нему:
– …ммм?
– Ваш кофе, сэр. Я крикнула ваше имя наверное четыре раза. Ведь это вы заказывали большой латте с тыквой и корицей? Здесь ваше имя: Рэдмонд. Так?
– Ах да, простите… Я… Я задумался.
– Бывает. Что ж, вот ваш кофе, прият…
– Это ваш свитер?
– Простите, что?
– Этот свитер, он ваш?
Джоанна опешила. Вся эта ситуация уже слишком выбивалась из привычного сценария в оживленном Старбаксе: приветствие-заказ-оклик-прощание.
– Послушайте сэр, вот ваш кофе, приятного дня.
Она уже было развернулась, но следующие слова заставили ее замереть на месте.
– Вы хотите помнить ее, но получается только забыть, ведь так?
– Послушайте… Как вас там… – Джоанна сверкнула глазами на стакан, – Рэдмонд! У меня не очень удачный день, и я не настроена вести странные беседы с незнакомцами, которые даже не отзываются на своё имя…
– У моей Эмили был такой же. Вот, взгляните. – Он протянул Джоанне небольшую линзу и придвинул ближе огромный альбом, полный крошечных снимков.
Непробиваемое спокойствие Рэдмонда окончательно сбило Джоанну с толку. Ее бесило то, что он делает вид, будто знает, о чем она думает. Кем он вообще себя возомнил?!
И все же, она осталась на месте, лишь обернулась на барную стойку. Мэнди не смотрела на нее в этот момент, но по ее сжатым губам и особенно напряженным движениям было понятно, что Джоанне не стоит ждать прикрытия.
“А-а-а, к черту. Все равно мне не продержаться здесь и недели”. – Она демонстративно поставила поднос на стол, чувствуя на себе недоуменный взгляд Мэнди, и взяла в руки линзу.
На фото двое: Эмили сидит на самодельных качелях и смеется так, что кажется, будто с картинки сейчас зазвучит заливистый хохот. Немного отклонившись назад, она раскачивается на огромной покрышке и ее красивые ноги устремляются вперед прямо в объектив камеры. На ней действительно такой же свитер, как и у Джоанны, и нужно отметить, идет он ей гораздо больше. Рэдмонд, а это вероятно был он, стоит рядом, уперев руки в бедра, чуть выше колен. Он пытается улыбаться, но, судя по всему, одышка придаёт его лицу слегка гримасничающий вид.
– Красивая, – негодование Джоанны улетучилось. Она перемещала линзу вверх и вниз по альбому, надеясь получше разглядеть лицо Эмили. Но к ее удивлению, в альбоме больше не было фото девушки. Эту искрящуюся улыбку нельзя было перепутать – фотография с Эмили была всего одна.
– Она не любила фотографироваться, – угадал Рэдмонд ее вопрос, – за пятнадцать лет всего одно фото вместе.
Джоанна не могла оторвать взгляд от этой фотографии, от улыбки Эмили:
– Вы очень изменились, не похожи на себя совсем.
– А вы узнаете себя на старых снимках?
– Хм… Пожалуй. Как только вижу на фото Питера Пэна из диснеевского мультфильма, понимаю, что это я.
Рэдмонд улыбнулся. Лишь теперь Джоанна осознала, что он необычайно красив. Широкий лоб, волнистые волосы, аккуратная борода. Ей нравилась его седина – яркая, отливающая серебром. Если бы не изношенная одежда, он выглядел бы как телеведущий одного из этих ночных ток-шоу, только без их назойливого лоска.
Глаза Рэдмонда все время как будто что-то искали. Каждый раз, как он смотрел в сторону, то слегка щурился и взгляд его приобретал растерянное выражение.
– Я подарил ей этот свитер на Рождество. О, если бы я знал тогда, сколько подтруниваний мне придётся из-за него выслушать. Рэдмонд снова улыбнулся и остановил свой взгляд на рукавах Джоанны, которые непослушно подскочили. “Ах, Рэд, сколько же ночей ты учился вязать эти ромбы?”. “И как мне теперь смотреть в глаза твоей маме, ведь очевидно же, что ты не придумал ничего лучше, чем стащить свитер из ее шкафа”. Но я не обижался. Ведь свитер так ей шел. Впрочем, как и все, что надевала Эмили. И я знал, что он ей нравится. Увидел однажды, как она собиралась на встречу своего книжного клуба. Примеряла то одно платье, то другое. Наверное, с десяток вариантов перебрала. А когда нашла подходящее, надела поверх свитер. Не шаль, и не кофточку, а вот этот вот свитер, такой же, как сейчас на вас.
Рэдмонд замолчал. Он не притронулся к кофе, но Джоанне было понятно, что предлагать не стоит. Мимо нее прошла Мэнди, произнеся одними губами: “Ты облажалась по полной”. Джоанна демонстративно сняла фартук и свернув из него шар, бросила прямо в угол рядом с барной стойкой, имитируя баскетбольный бросок. Ей пришло в голову, что включи она камеру, видео набрало бы кучу лайков в Инстаграм, ведь эта зануда Мэнди чуть не уронила глазные яблоки на пол от изумления.
Рэдмонд как будто и не заметил всего что успело произойти вокруг него:
– После второй химии, она перестала надевать свитер. Сказала… сказала, что не хочет, чтобы я запомнил ее такой. Она умерла быстро. В те полгода Эмми отчаянно старалась больше смеяться. Шутила напропалую. Думала, что я запомню ее страдающей. Дурочка… Когда я разбирал вещи, из свитера выпал лист бумаги. Она писала, чтобы я его выбросил. Она могла бы… – в этот момент Рэдмонд судорожно проглотил подступивший ком, – …она могла бы сделать это сама, но знала что так я буду злиться. А чтобы понять что-либо важное, нельзя злиться. Эмили…
Он снова сделал паузу, справится со вторым комом было сложнее.
– Эмили писала, что я все равно забуду все то, что так буду стараться сохранить в памяти. Запах ее волос, самые смешные шутки, а потом и самые несмешные… “Забудешь наш отпуск на озере, и со временем, даже мою походку. Но обещаю, некоторые воспоминания останутся, как подарок за твою любовь. Ты запомнишь звук моего смеха. И мою улыбку. И то, как я рассматриваю свое отражение в зеркале, примеряя свитер (да, конечно я знаю, что ты подглядывал!). Ты запомнишь. А значит, смело выбрасывай его, а лучше отдай в Армию Спасения, вместе с остальными моими вещами. Это всего лишь вещи, милый, нитки да пуговицы. Самое главное останется в твоем сердце. Ровно столько, чтобы ты мог жить дальше, любить кого-то на всю жизнь, даже если это будет на одну ночь. Знаю, сейчас ты в это не веришь, но так и будет. Не спорь! Ты же знаешь, твоя Эмми всегда права. Ну все, пока-пока, люблю тебя”.
Джоанна плакала.
– Как… как бы я хотела, чтобы мама оставила мне такое письмо…
Рэдмонд посмотрел на нее сосредоточенно:
– Она оставила, разве ты не видишь, милая?
На миг в глазах Джоанны блеснула надежда. Как бывает, когда смотришь на часы и понимаешь, что опоздал на поезд, но все же ищешь его взглядом в надежде, что вот он там, по счастливому совпадению, задержался на перроне. Откуда он знает, этот чудной влюбленный старик? Откуда он может знать?
А потом она почувствовала желание поделиться с ним:
– Мы не были близки… Ругались постоянно. Все эти команды и вечное недовольство. Пока была маленькая, терпела… А потом сбегала к подружкам сразу после уроков, лишь бы не видеть, как еще я разочаровала ее. Были конечно и хорошие моменты… Но Господи, как права ваша Эмили… Все стирается…
Лицо Джоанны скривилось от горечи.
– Однажды, когда я в очередной старалась незаметно ускользнуть из дома, мама вышла из своей комнаты и спросила куда я иду. Обычно она делала это просто для галочки, а то и вовсе не выходила, и только орала из комнаты: “Джоани, будь дома к одиннадцати! И потише, а то вечно как слон шумишь”. Но сегодня она попросила меня остаться. “Ну же, посмотрим старые пленки, я приготовила овсяное печенье, твое любимое”. Я была настолько удивлена, что растерялась и не знала, что ответить. Я не доверяла этому порыву матери, но в то же время, мне безумно хотелось остаться. И я осталась. Мы полночи разговаривали. Она рассказывала о своем детстве, юности, об отце… О том, как я сильно на него похожа… А потом… – Джоанна сделала длинный выдох, как будто воздуху необходимо было преодолеть несколько многотонных валунов, прежде, чем выйти наружу, – а потом она рассказала, что ей осталось несколько месяцев. Просила прощения, говорила, что любит меня, но не знает как быть хорошей матерью… Я лишь молча сидела. Она все говорила, говорила… а я ничего не отвечала. А потом, сама не знаю, как это произошло, потом я спросила: “Оставишь мне свой свитер? Тот, что с крупными петлями и горчичными полосками на манжетах? Тебе же все равно не пригодится уже”. У неё были такие глаза в этот момент… как у побитой дворняги. Я хотела, чтоб она разозлилась, так же как я была зла, чтобы она наорала на меня, ударила, что угодно, но она лишь ответила: “Прости меня, малыш, прости”. О, моя маленькая обиженная душонка ликовала – тогда, я не испытывала ничего кроме ярости…
Рэдмонд перевел взгляд в альбом с фотографиями. Он так и слушал Джоанну, продолжая смотреть в альбом.
– Дальше все было быстро. Бесконечные капельницы, лекарства, доктора, которые говорят с тобой так, как будто ее уже нет. И эти маленькие руки. Однажды я заметила, какими маленькими стали ее руки, они лежали на одеяле как два сухих листа. А я лишь касалась их немного, боясь, что они просто рассыплются в моих ладонях. Я грела ее пальцы и протирала лоб влажным полотенцем, невольно пытаясь разгладить черты лица, перекошенные от боли. Больше мы почти не разговаривали. Пока она была в сознании, мы говорили о таблетках, кого позвать на похороны, и как пронести в палату сигареты. Мама придумала наверное дюжину способов – уверена, у нее на это ушли последние силы… Знаете, я часто думаю, а что если когда меня не было рядом, она написала мне письмо, в котором было все то, что сказать не смогла? Просто оно затерялось в больничной суете… Смешно, но проверяя почту, я невольно ищу конверт со штампом больницы Сент-Стефан. Вдруг кто-то нашёл письмо и разыскал меня… дурочка…
– Свитер это всего лишь свитер… всего лишь свитер… вещь... нитки да пуговицы.
– Да, наверное вы правы, – Джоанна говорила сквозь слезы, которые к её удивлению тихо катились из глаз, и совсем не мешали произносить слова, как это обычно бывает, – но мне так страшно. Выбросить его значит стереть последнее воспоминание о маме, ведь так? О том, какая она была. Как пахла табаком, и как она смеялась… совсем давно, когда я была маленькой.
– Эмили, этот свитер тебе так идёт… ты не видела, как я наблюдал за тобой, а я наблюдал… ты так улыбнулась, когда надела его, – лицо Рэдмонда снова приобрело рассеянное выражение.
– Что? – Джоанна наконец обратила внимание на его растерянное, как будто вмиг поблекшее, лицо, – Рэдмонд, где вы живете? Мне кажется, вам стоит отдохнуть. Проводить вас домой? Рэдмонд?…
В этот момент Джоанна услышала нервный голос Мэнди, которая подзывала ее к стойке.
Там стоял молодой человек в костюме и легком пальто и как только Джоанна приблизилась, он протянул ей чек:
– Послушайте мисс, я забыл свой кофе, рабочий звонок, увлекся, знаете ли. Я Рэдмонд…
Джоанна застыла на месте.
– Рэдмонд?… – только и смогла выговорить она.
– Да-да, вот чек, держите. Большой латте с тыквенным сиропом и корицей, ваша напарница сказала, он у вас.
– Да… конечно, – произнесла Джоанна чисто механически. Она вернулась за забытым стаканом, на ходу продолжая смотреть в чек, чтобы хоть немного скрыть свою неспособность понять происходящее.
Когда она освободилась, чтобы наконец все выяснить у Рэдмонда (вернее сказать, самозванца), его там не было.
Внутри у Джоанны что-то упало. Она выскочила на улицу в надежде догнать его, но вокруг были только бесчисленные плащи и пальто, и ни одной джинсовой жилетки. “Он не мог уйти далеко, он был не в себе”, – Джонна соображала на ходу, поворачивая в переулок рядом с их заведением.
И тут она увидела его. Он шел в нескольких десятках ярдов в сторону парка. В руке его безжизненно свисал альбом со слайдами и вся его фигура выражала ту же растерянность, что и глаза в последние минуты их разговора.
– Эй! Рэдмонд! Стойте! Рэд… а черт, как вас вообще зовут! Подождите!
Наконец она настигла его и довольно резко – видимо потому, что шла слишком быстро – одернула его за плечо.
Рэдмонд развернулся и удивленно посмотрел на Джоанну:
– Вы что-то хотели мисс? Мы знакомы?
Джоанна снова начинала злиться:
– Да, черт побери, мы знакомы. Но объясните что с вами?! Это какой-то нервный срыв?
В ответ она получила лишь недоумевающий детский взгляд и виноватую улыбку…
– Простите мисс, я… я… мне пора… – и тот, кто был Рэдмондом, а потом перестал им быть, развернулся и побрёл дальше.
– Эххехе… Старина Писатель снова в деле, я погляжу…
Джоанна только сейчас заметила бездомного с собакой, сидящего в шаге от нее.
– Вы знаете Рэд.. этого человека?
– А как же, мисс. Это Бенджи, Писатель. Анцгельмер у него…
– Но этого не может быть! Он так ясно мыслит, он рассказал о своей жене, Эмили… с болезнью Альцгеймера так не бывает!
– Говорю тебе, Анцгельмер! Только не обычный, мисс. Один случай на мильон, мисс, аномалия, то бишь. И жену его не Эмили звать было. Мэри-Энн. Очень добрая женщина, мисс. Все время гуляла с ним, давала вот так бродить, только так он живой, мисс, когда придумывает свои истории. Сама она неподалеку всегда была, забирала его. Редкостная болезнь, мисс. Он, это, все что находит, истории сочиняет. Фотографии, игрушки, часы, вещи всякие. Придумывает такие истории, мисс, ооо! Раньше-то он на Бродвее писателем был, до болезни, мисс. А потом раз и все. Не помнил работу, Мэри-Энн, себя не помнил, мисс… Она его по больницам возила, только все зря. А однажды она его гулять вывела, мисс, так он нашел очки на скамейке. Да как выпалит историю. Мол он профессор, а она любимая его, только вместе им никак нельзя. Рассказал так, что бедная Мэри-Энн обалдела, мисс. А потом снова провалился… раз и нет человека, дурачок только заместо Бэнджи, что и ложку держать не может. Я-то сосед ихний был, они прямо в этом доме и жили, где мы сейчас с вами, мисс, а я тут-вот, хехе… – старик отвратительно громко откашлялся, так что Джоанна поневоле отступила на шаг назад.
– Значит, эти слайды, фото… все это барахло со свалки? Все ещё не веря своим ушам, переспросила она.
– Так точно мисс, все, кроме одной карточки, где на качелях они. Вот там-то Мэри-Энн настоящая… одна фотография всего и есть мисс, и то, не помнит ведь, блаженный…
– Эмили… – прошептала Джоанна.
Смахнув грязные от уличной гари слезы, старик продолжил:
– Так вот, мисс, Мэри-Энн мудрая женщина была. Она его из больницы забрала, гулять отводила, чтоб он сочинял. Ведь оно знаете что, мисс, он жил так в своих историях. Как будто и не было Анцгельмера никакого. Вот только умерла она, бедняжка, – и так хриплый голос бездомного надорвался, – сердце. Так и бродит теперь Писатель один. Мы все за ним приглядываем, вы не думайте мисс. Кому надо шепнем с ребятами, чтоб вещи привезли ему, очки вот опять же, ночует всегда в тепле и сытости, мисс, уж вы не беспокойтесь. Опрятный он, видный мужик, что уж там, мисс. А истории-то какие выдумывает! Как чистая правда, ей-богу.
– Потому что это и есть правда, – еле слышно сказала Джоанна и направилась к Бенджи-Рэдмонду.
Он как раз сидел на скамейке у самого входа в парк и отрешенно глядел перед собой. Джоанна протянула ему свитер.
В ответ Бенджи лишь робко улыбнулся. Взгляд его блуждал, как рыболовное суденышко, которое ищет бухту во тьме, чтобы бросить якорь и переждать шторм.
– Здравствуйте, Бэнджи. Я получила письмо от своей матери… Ее зовут Луиза, она велела передать этот свитер вам. Сказала, вы знаете, что с ним делать.
Бенджи долго рассматривал свитер и наконец ответил:
– Ах да, Луиза что-то говорила, я припоминаю….
Якорь брошен. Джоанна присела рядом с Рэдмондом (она не могла называть его иначе), чтобы прожить вместе с этим удивительным красивым стариком еще одну жизнь, длиною в одну историю.
