Предпоследняя поэма

“Ветер ли старое имя развеял
Нет мне дороги в мой брошенный край
Если увидеть пытаешься издали
Не разглядишь меня не разглядишь меня
Друг мой прощай”

Рабиндранат Тагор “Последняя поэма”

Pозы в ногах покойника навалились бордовым курганом. Люди, бросив беглый взгляд на неузнаваемое лицо, покрытое синевой, которое напоследок оставляет больное сердце, и, прикоснувшись к ледяным под покрывалом кистям, цветы пристраивали кое-как. Одна роза упала на грязный пол вагончика, в котором шло отпевание, и она вспомнила…

Bчем дело? — встревожилась Эля, когда таксист вышел из машины, не довезя ее до дома. Он не ответил. И она, оттерев с окошка февральскую изморозь, всматривалась в уходящую спину: «Куда это он?»

Таксист вернулся и протянул ей красную розу.

- Он велел вам купить.

Удивленная, смутившись, взяла неловко, укололась и выругалась. Он велел купить… Элька видела, как он что-то сказал таксисту, когда отдавал деньги. Она думала, он просто оплатил ее поездку.

С Егором они переписывались уже больше месяца. Элька писала редко, что-нибудь смешное и ободряющее, но держала его в поле зрения. Смешное и ободряющее давалось тяжело. Дома у нее происходил развод. Отношения с мужем выяснялись каждый день и от этого все больше заходили в тупик.

- Я хочу, чтобы ты за меня боролась! — признавался супруг в надежде мобилизовать жену на борьбу. Ему хотелось быть трофеем, наградой, кубком, а не просто данностью.

- Зачем? Я была с тобой счастлива, но если стану твоим тюремщиком, счастлива не буду.

- Ты должна измениться!

Но Элька уже сходила к одному психотерапевту, который работал в медицине катастроф ,и у которого однажды брала интервью, и он объяснил ей, что кроме как несовершеннолетним детям и престарелым родителям она ничего никому не должна. Да и тем только кров, еду и безопасность.

В мороке, в тягучей каше умирающих отношений она держала в поле зрения светящееся окошечко в соцсетях. Егора из виду она потерять не могла. Она его искала здесь две недели, вернее, ждала, пока зарегистрируется.

Однажды он попросил выпить с ним кофе: «Вирт не греет» — написал и прислал уморительные рожицы, закатившие глаза в мольбе. По ее квартире, в которой шла война, ходил муж в одних трусах. Ее это оскорбляло. «Как чужой человек может так не стесняться?» — удивлялась она. Видимо, он ощущал себя своим в доску, родным. Да, он предал. Но не себя же предавать?

Она посмотрела на мужа в трусах, вздохнула, что не может пригласить к себе Егора и сказала, что на кофе приедет к нему.

Как она вглядывалась в это лицо! В каждую морщинку, что появилась у глаз и у губ. Он не мог ее вспомнить, смущался ее взгляда и говорил про книжку, что валялась на диване открытой — «Государь» Макиавелли…Она не читала. Она любила романы Саган . Элька почти не говорила, только слушала, не замечая, как обжигается кофе из керамической некрашеной кружки. И в благодарность за это, видимо, получила розу. Вот такую же, как эта, сиротливо лежащая на полу в день его похорон.

«Наверное, ему никто никогда ни разу не подарил ни одной розы! — с тоской подумала она. — Мужчинам не принято дарить цветы»

A он с цветами был всегда. Однажды явился в четыре утра с маргаритками — вероятно, ободрал по дороге какую-то клумбу.Разве что в первый раз явился без цветов, а с вином и сыром и с миссией спасти.

Она в тот гадкий вечер сидела на своей притихшей кухне за столом, забравшись на стул с ногами и пристроив подбородок на коленях. Вспоминала, как собирала супругу сумку, заботливо складывая не только рубашки, но и плечики, чтобы рубашки все так же аккуратно висели в чужом шкафу, и как выставила его, как он упрекал ее напоследок во всех ее проступках со дня свадьбы. Егор словно мысли ее услышал.

- Он тебе что — перебил позвоночник? — вдруг резко спросил Егор, стоя над ней.

- Почему?

- Что у тебя со спиной?

- А что? — она испугалась и даже опустила ноги на пол.

- Ну ее просто нет! А спина это очень важно.– Егор подошел сзади и завел ее руки назад — так, что в позвонках что-то жалостно хрустнуло. — Когда спина прямая, ты можешь дышать нормально. И только, когда ты дышишь полной грудью, ты можешь ясно мыслить.

«Ну конечно, про дыхание он все знает, он же спортсмен!» — мысль была радостной от того, что она наконец начала узнавать его прежнего.

B дни летних каникул, чтобы взглянуть на Егора, она приходила на футбольное поле. Поле было песочным — будто на пустыре за школой осушили болото и собирались что-то построить, да так и не стали, а просто поставили наскоро сваренные трибуны. Он и не мог помнить ее, он и не смотрел — мало ли соплюх ходит туда-сюда. Он вообще все забывал с этим мячом. Его загорелые кривые ноги выделывали немыслимые па, не теряя мяча. Она про себя называла это рок-н-ролл с мячом и даже прокручивала в тот момент любимый рок-н-ролл Пресли. Ее поражало, что он всегда укладывался в бешенный ритм в ее голове, будто слышит его тоже.

-Талантливый чертенок, ему бы свалить отсюда, учиться в спартаковской школе или в «динамовской» в Киеве, — говорил брат, перехватив ее взгляд и залюбовавшись тоже….

E гор поставил ее в угол как маленькую. Уткнувшись лицом в этот угол, она в ужасе ждала, пытаясь догадаться, что придумал этот сильный мужчина со стальными пальцами, как будет над ней измываться? “Ну зачем я пустила его в дом, ведь по сути что я о нем знаю? Что он красиво возился с мячом? Выиграл в девятом классе городскую олимпиаду по физике?” Егор спросил так, будто ничего особенного не происходит.

- Что ты видишь?

Она тупо боялась не угадать с ответом.

- Ничего ты не видишь, — вместо нее ответил Егор. — Только темноту у себя под носом. И ты думаешь, что это и есть мир. Но мир у тебя за спиной.

Он вдруг развернул ее к себе.

- И в нем много-много света, — закончил он мысль. А она вдруг так поверила, что зажмурилась. Егор хмыкнул, оценив видно силу ее воображения. Кухня была освещена ночником. Потом вспомнив про свою миссию,сказал тихо, но безапелляционно.

- Покажи мне, где ты спишь!

И в ответ на то, как она широко открыла глаза, кивнул:

- Никуда не уйду, пока мы не победим его…пока ты не поймешь, что живая.

Уходя курить рано утром на балкон, он выхватил ее стопу из-под одеяла и наклонившись к ней элегантно, словно к руке припал губами. Сколько раз потом она наблюдала этот его фирменный жест. Никто никогда раньше не целовал ей ноги. И многого не было раньше.

Oна носила его любовь в себе, словно зачатого ребенка — осторожно и бережно — и боялась обнаружить свою благодарность. Благодарность он из нее искоренял.

- Спасибо, что позвонил, — лепетала она окрыленная тем, что слышит его теплый голос. А голос тут же начинал звенеть металлом: “Я не раздаю милостыню. Если я звоню, значит, хочу этого”

Он не считал нужным принимать благодарность даже тогда, когда оправлялся с ее годовалым сыном на детскую площадку. Мама с облегчением передавала Эльке непоседу с рук на руки, едва она возвращалась с работы: “Узурпатор! Неслух!” Но Егор, появившись, тут же забирал: “Ты поспи, пока мы погуляем”

Куда же спать? Обрадованная свободой, она что-то быстро строгала на кухне, ставила в духовку ужин, потом мигом забиралась в пенную ванну, не спеша сушила волосы. Какое же это редкое блаженство, когда у тебя младенец на руках! Однажды она пришла на работу с детской молочной кашей в волосах!

Возвращался сын всегда верхом на шее неуемного дядьки. Егор при этом весело орал: “А мне сказали, что сын на меня похож! Он, кстати, хочет собаку. Мы бегали за всеми собаками…А хорошенькие мамочки в песочнице строили мне глазки! Ты ревнуешь? Ревнуешь?”

Cам он ее никогда не ревновал. Например, спокойно отпускал с начальником рыбоохраны кататься на лодке и ловить щук. Когда к утру он с трудом дозванивался до нее, кричал: “Ты что дура совсем, ты чего трубку-то не берешь, я уже подумал, что ты утонула!” А потом с удовольствием, похмыкивая, любуясь посвежевшей мордахой, слушал на кухне о ее приключениях на реке.

Для того, чтобы солнце не исчезало с ее горизонта никогда, Егор повесил в ее спальне знойно-желтые шторы. Шторы пропускали свет в комнату, окрашивая его теплотой и радостью. Даже в самое неприятное пасмурное утро она теперь просыпалась в солнечной спальне.

Через какое-то время он решил усовершенствовать ее кухоньку и повесить вытяжку. “Удобная штука — вытяжка. Под ней можно курить, не выходя на балкон. Зимой на балконе холодно”

- Жила же я до сих пор без вытяжки! — раздраженно пожаловалась она подруге. Светка отщипывала от магазинного рулета крошечки, делая вид, что успешно борется с искушением, запивала чаем, а Элька гладила платье. Они собирались со Светкой на фестиваль рекламы.

- Теперь шум этот, грязь…К тому же курить лучше бросить. И вообще что он тут распоряжается, как будто…

- Как будто собирается тут жить десятилетия, — подсказала подруга и глянула на нее неприятно, остро. Так смотрят врачи, когда ставят опасный диагноз. А потом сказала тоном, каким врачи мотивируют пациента на борьбу.

- Да пусть повесит. Тебе жалко что ли? Не заметим, как состаримся, так…

- Только не говори мне про стакан воды, — попросила она, сморщившись.

- Да нет, не про стакан, а…просто будет, что вспомнить.

- Как Егор вешал вытяжку? — фыркнула она. Да разве такими должны быть воспоминания в конце жизни?

Она выключила утюг, а доску, сложив, поставила в угол — тот самый, где она осознавала примерно год назад бескрайность мира за ее спиной. Она давным давно вышла из угла и не зажмуриваясь смотрела на солнце, поверив, что оно принадлежит ей. Она больше не боялась потерять Егора из виду. Не запаниковала, когда он на целое лето уехал к умирающему деду в другую страну. На выигранную журналисткую премию купила дорогущий билет на самолет и полетела к морю.

B курортном городке похолодало как раз в тот миг, когда южная влажная духота стала нестерпимой совершенно. Еще толком не проснувшись, она почуяла свежесть, которой тянуло из распахнутого окна. Она открыла глаза. В ее номере не было желтых штор, и серое утро хмуро и беспардонно таращилось на нее. Напялив единственный взятый в дорогу свитер, она выбежала и пошла против ветра к морю. Оно было бешеным. Элька брала камни побольше и потяжелее и швыряла в серую кипящую воду. Море, хохоча, глотало их на лету.

- Ты зверюга, море! — сказала она восхищенно и засмеялась. Никого рядом не было, отдыхающие тусили в баре. Эля стояла одна над этой клокочущей, страшной пустыней, и была рада, что может говорить с морем вслух, и никто не подслушает.

Bернувшись домой, она ждала Егора и нервничала, потому что не могла представить себе эту встречу. Она перебирала в душе все, что может ему предложить. Может, ему потребуется сочувствие? По крайней мере она приготовила сочувствие. Потом подумала и пожарила вдобавок к сочувствию мяса и картошки.

Егор явился, обнял ее, целуя всю, от макушки, приволок на кухню и отпустил. Он уселся на пороге открытого балкона и закурил.

- Я похоронил деда, он умер у меня на руках, — сказал Егор с нежной улыбкой. Она посмотрела в его глаза и не увидела в них скорби и горечи. Только беспричинную нежность. Как будто он приобщился великой тайне, как будто дед рассказал внуку секрет вечного счастья напоследок. Это отсутствие скорби вдруг стало ей неприятно. Она смотрела ему в глаза, в них угасал солнечный день — безмятежный и ясный — день из чужой, совсем не интересной ей жизни…

Потом она постоянно напоминала себе об этом отсутствии скорби, уговаривала себя — вот, что расторгло их соединенность. Но на самом деле она о нем вспоминала редко. Чаще, когда он неожиданно звонил.

Oднажды он позвонил среди ночи ей в самый ад. “Ад” — так называлась кальянная на окраине города, где решили отметить с коллегами конец рабочей недели и приглашение одного из них в Москву для участия в съемках передачи “Пусть говорят” Название было подходящим. Возможно, любой вечер здесь превращался в ад, в том числе и этот милый вечер, который так приятно и весело начинался. Уж чего там накурился ее спутник, доктор-травматолог, бесподобный любовник и невероятный психопат, она не знала. Услышав, что он решил устроить оргию с групповухой, а несогласным намеревается начистить морду, она решила, что пора домой и выбежала на улицу с пуховиком под мышкой . Она потыкала кнопки, пытаясь вызвать такси, удостоверилась, что “средств для этого недостаточно” уж собралась было отважно идти пешком, как вдруг ее телефон бодро запел.

-Ты быстро взяла трубку, значит, я тебя не разбудил! — обрадовался голос Егора.

- Не разбудил.

- Мне важно с тобой поговорить о нас…А чего ты так тяжело дышишь?- ревниво спохватился голос.

- Не от того, что ты подумал. Можешь забрать меня отсюда?

- Адрес!

Через пятнадцать минут он вылез из служебной своей машины с букетом белых роз и раскинул ей объятия. “Иди ко мне, на перекресток моих больших и неуклюжих рук” — процитировал своего любимого Маяковского, и она с облегчением и благодарностью блосилась на “перекретосток”

- Я тут выпил уже. Пришлось Олега на ноги поднять. А что произошло-то? И куда тебя отвезти? С тобой все в порядке? Тебя никто не обидел, а то я щас…Ты расскажешь?

- Не спрашивай. Вези меня куда хочешь, только не трахай мне мозг.

- А все остальное можно?

- Можно. — буркнула она машинально.

- Да кому нужен твой мозг!

Она посмотрела ему в глаза, ожидая увидеть прыгающих чертей, но увидела только нежность.

Утром в квартире, которую он снимал временно, потому что в одном доме с эгоцентричной, шумной матерью жить стало невыносимо, он попросил пожарить картошки.

- У тебя подсолнечного масла нет.

- А ты на сливочном не умеешь? Мне бабушка жарила на сливочном.

Она молча почистила картошку, потушила немного и стала обжаривать в масле, переворачивала, чтоб подрумянилась со всех сторон.

- Отгружай, принимай все четко по накладным, не ссы, че ты, подъеду часа через три при лучшем раскладе, монтаж все равно запланирован только на понедельник, — говорил он в трубку за ее спиной. Начинался монтаж буровой, и выходные на ближайший месяц у Егора отменялись. — Щас разрулим, постой.

Он звонил кому-то еще, советовался и снова звонил тому, кто принимал железо, что застряло где-то в дороге из-за морозов, а теперь неожиданно пришло на участок. Он говорил о блоках, лебедках и вертлюгах и между тем не забывал ее чмокнуть в шею теплыми влажными как у коня губами.

Потом она поставила перед ним тарелку с картошкой и спросила:

- Ты поговорить вчера хотел. О чем?

- Да неважно, — глухо ответил. — Знаешь, я понял сейчас, что хочу, чтобы вот так всю жизнь.

- Как?

- Смотреть всю жизнь, как ты стоишь у плиты и жаришь мне картошку. Это и есть счастье.

Когда она уходила, он дал ей вчерашние белые розы. Четыре из них померзли. Он заметил и убрал из букета. Осталась одна.

- Тебе идет белая. К пальто…

Она уходила, отрываясь от его поцелуя и увернувшись от взгляда. Спустилась на один пролет и положила розу на подоконник. И бегом побежала в такси.

Kто-то поднял розу и положил в гроб. Она проследила за рукой и наконец посмотрела на того, над кем плакали. И не почувствовала скорби. Егор не мог быть этим синим лицом. Егор был внутри нее — как элемент крови, как спинной мозг, о котором, конечно, не думаешь, но который дает силу жить. Ничего больше не было.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.