XX. 10/15

Он говорит “мы идем стрелять в воздух, хочешь, пойдем с нами”
Мне тринадцать, мы сидим компанией подростков помладше и постарше на траве в парке,
Позднее лето и вокруг Москвы горят торфяники,
Я помню все то время через душный ослепляющий дым
И потертый пластмассовый кассетный плеер в кармане.
Через одну зиму мама и папа возьмут меня с собой на аэродром,
И я в первый раз в жизни прыгну с парашютом.
Там, наверху, нет времени и пространства
Первые мои тридцать песен будут про небо.

…Пневматика в руке легкая и одновременно тяжелая от металлического холода,
я поднимаю пистолет вверх,
выстрел передается толчком через руку вниз по телу, до земли,
И я не люблю оружие с тех пор за этот обратный импульс.
Недобрый, жесткий.
Но в этом был свой полезный урок:
Любое твое действие имеет свое отражение внутрь тебя,
Ты можешь его не видеть, не сразу почувствуешь,
со временем привыкнешь и научишься не замечать,
Но никогда не избежишь целиком, сказала мне тогда вибрация по мышцам.

В эту пару лет между бессознательным детством и осознанным университетом не было страха
Был огромный заряд внимательного любопытства к миру,
Постепенно разворачивающемуся вокруг все детальнее.
Очень много скорости, восторга, безусловного интереса к любому проявлению жизни.
Первая любовь, я решаю бросить школу и ехать автостопом к нему в Израиль,
не помню, как меня тогда отговорили.
Первая любимая группа и ощущение перекрывающего счастья и трепета каждый раз,
когда приходишь в гости к человеку, пишущему самые красивые и любимые песни на свете.
Каждый разговор на маленькой кухне вплетется во всю последующую жизнь
Мерцающей нитью, находящую меня на всех континентах.
Этого дома и квартиры давно нет, но я до сих пор люблю в своей голове зашагивать туда,
проскальзывать на стул за холодильником, слушать Тикки, ставящую чайник,
любоваться на ее пульсирующую, по-раблезиански похохатывающую, вечно творящую энергию,
и на нас всех, притянувшихся на свет, кого эта кухня делала волшебнее и ярче.

Первый алкоголь — конечно абсент, за цвет и огонь,
Вишневый табак, трубка с золоченой крышкой от В.,
с которой удобно гулять осенью под дождем
Медем, Бертолуччи и Мураками как главные учителя чувственности.
Облегчение, что я уже достаточно выросла,
И мой интерес к телу никому не причинит вреда.
Первый автостоп, я оказываюсь в Питере, домой решаю вернуться на поезде,
Пою и играю по переходам недалеко от Гостиного Двора,
Один из уличных мальчишек по кличке Мышонок
показывает мне известные только местным забегаловки на Невском
И дарит на прощанье столовую ложку,
Первую в большой моей коллекции ложек со всего мира.
Новая Голландия, белые сумерки, крыши и вино на травах,
Деньги на билет набираются, еще часть я занимаю и еду домой.

Деньги вообще набираются в то время медленно,
Но их хватает на самое главное,
И во всем этом водовороте обрушивающегося опыта,
Который мне часто не хватает еще слов выразить,
Я постоянно нахожу на улицах розы.
Летом, зимой, осенью, весной.
По одной, по двум, один раз мне так вручили целый букет
Когда я пересчитаю их ближе к третьему курсу университета,
Высушенные, висящие у меня под потолком,
Вместе с подаренными от всех друзей
Я насчитаю сто двадцать семь штук.
(Или сто двадцать девять, я всегда сбивалась со счета)
Каждый раз цветок был приветом от того же мира, который я видела наверху в прыжке, в который смотрела через московский смог и через который шла на любимую кухню
Улыбающегося, глубокого, наблюдающего за нами всеми,
маленькими растущими душами
независимо от внешнего возраста.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Kamilla Linder’s story.