XX. 10/15

Он говорит “мы идем стрелять в воздух, хочешь, пойдем с нами”
Мне тринадцать, мы сидим компанией подростков помладше и постарше на траве в парке,
Позднее лето и вокруг Москвы горят торфяники,
Я помню все то время через душный ослепляющий дым
И потертый пластмассовый кассетный плеер в кармане.
Через одну зиму мама и папа возьмут меня с собой на аэродром,
И я в первый раз в жизни прыгну с парашютом.
Там, наверху, нет времени и пространства
Первые мои тридцать песен будут про небо.

…Пневматика в руке легкая и одновременно тяжелая от металлического холода,
я поднимаю пистолет вверх,
выстрел передается толчком через руку вниз по телу, до земли,
И я не люблю оружие с тех пор за этот обратный импульс.
Недобрый, жесткий.
Но в этом был свой полезный урок:
Любое твое действие имеет свое отражение внутрь тебя,
Ты можешь его не видеть, не сразу почувствуешь,
со временем привыкнешь и научишься не замечать,
Но никогда не избежишь целиком, сказала мне тогда вибрация по мышцам.

В эту пару лет между бессознательным детством и осознанным университетом не было страха
Был огромный заряд внимательного любопытства к миру,
Постепенно разворачивающемуся вокруг все детальнее.
Очень много скорости, восторга, безусловного интереса к любому проявлению жизни.
Первая любовь, я решаю бросить школу и ехать автостопом к нему в Израиль,
не помню, как меня тогда отговорили.
Первая любимая группа и ощущение перекрывающего счастья и трепета каждый раз,
когда приходишь в гости к человеку, пишущему самые красивые и любимые песни на свете.
Каждый разговор на маленькой кухне вплетется во всю последующую жизнь
Мерцающей нитью, находящую меня на всех континентах.
Этого дома и квартиры давно нет, но я до сих пор люблю в своей голове зашагивать туда,
проскальзывать на стул за холодильником, слушать Тикки, ставящую чайник,
любоваться на ее пульсирующую, по-раблезиански похохатывающую, вечно творящую энергию,
и на нас всех, притянувшихся на свет, кого эта кухня делала волшебнее и ярче.

Первый алкоголь — конечно абсент, за цвет и огонь,
Вишневый табак, трубка с золоченой крышкой от В.,
с которой удобно гулять осенью под дождем
Медем, Бертолуччи и Мураками как главные учителя чувственности.
Облегчение, что я уже достаточно выросла,
И мой интерес к телу никому не причинит вреда.
Первый автостоп, я оказываюсь в Питере, домой решаю вернуться на поезде,
Пою и играю по переходам недалеко от Гостиного Двора,
Один из уличных мальчишек по кличке Мышонок
показывает мне известные только местным забегаловки на Невском
И дарит на прощанье столовую ложку,
Первую в большой моей коллекции ложек со всего мира.
Новая Голландия, белые сумерки, крыши и вино на травах,
Деньги на билет набираются, еще часть я занимаю и еду домой.

Деньги вообще набираются в то время медленно,
Но их хватает на самое главное,
И во всем этом водовороте обрушивающегося опыта,
Который мне часто не хватает еще слов выразить,
Я постоянно нахожу на улицах розы.
Летом, зимой, осенью, весной.
По одной, по двум, один раз мне так вручили целый букет
Когда я пересчитаю их ближе к третьему курсу университета,
Высушенные, висящие у меня под потолком,
Вместе с подаренными от всех друзей
Я насчитаю сто двадцать семь штук.
(Или сто двадцать девять, я всегда сбивалась со счета)
Каждый раз цветок был приветом от того же мира, который я видела наверху в прыжке, в который смотрела через московский смог и через который шла на любимую кухню
Улыбающегося, глубокого, наблюдающего за нами всеми,
маленькими растущими душами
независимо от внешнего возраста.

Like what you read? Give Kamilla Linder a round of applause.

From a quick cheer to a standing ovation, clap to show how much you enjoyed this story.