Книги 2016

Читал я в этом году, к сожалению, очень мало. И из того, что читал, мало что дочитал до конца. Так что минирецензий тут будет всего десяток. В качестве небольшой компенсации в самом конце прилагается небольшое философское рассуждение (осторожно, там будет спойлер).

Нон-фикшн

Deirdre N. McCloskey “The Bourgeois Virtues: Ethics for an Age of Commerce”, 2006 — 4-

В 2016 знаменитая экономистка Дейдра Макклоски выпустила книгу Bourgeois Equality: How Ideas, Not Capital or Institutions, Enriched the World, рецензии на которую были самыми восторженными. Уважаемые мной авторы писали, что это must read для каждого, кто интересуется PPE (Philosophy, Politics and Economics). Поскольку я очень интересуюсь PPE, я, разумеется, захотел её прочесть. Но оказалось, что это уже третья книга планируемой Макклоски квадралогии. Я решил начать с первой. Увы, первая оказалась совсем не такой хорошей. Рейтинг Bourgeois Equality на Амазоне — 5 звезд, а рейтинг Bourgeois Virtues всего 3,5 — и это не случайно.

“Буржуазные добродетели” напоминают всю несчастную русскую философию от Бердяева до Пятигорского. Как русские философы, Макклоски умеет поразить изяществом стиля, оригинальностью мысли, неожиданностью метафоры и энциклопедичностью познаний. Как и они, она абсолютно не в состоянии создать не то что хорошо проработанную концепцию, но даже нормально сформулированный аргумент. Как и они, она не умеет удержать мысль от бесцельного блуждания. Как и они, она даже не в состоянии определиться, о чем она, собственно, пишет — в названии и вступлении заявлено, что рассказ пойдет о том, что буржуазия не аморальна, наоборот, то, что мы все, включая левую антибуржуазную интеллигенцию, называем сегодня моралью — результат буржуазной революции. Увы, в книге, по крайне мере в большей её части, об этом не сказано фактически не слова. Вернее, слова эти произносятся, но почти никак не аргументируются.

На самом деле большая часть книги совсем о другом — о том, что невозможно придумать единственное золотое правило морали, будь то кантовский Категорический императив, бентамовский The Greatest Good for the Greatest Number, роулзовская вуаль незнания или локковский социальный контракт. Все эти принципы катастрофически неполные и не объясняют огромного количества моральных явлений. Объять человеческую мораль с точки зрения Макклоски можно не универсальным принципом, а только системой координат, состоящей из семи основных добродетелей.

Показать, что никакие золотые правила не в силах объяснить мораль, у Макклоски получается неплохо, она приводит достаточное количество убедительных контрпримеров. Показать, как и почему именно семь перечисляемых ей добродетелей могут исчерпывающе объяснить мораль, выходит у нее гораздо хуже. Возможно, если бы она хорошенько сосредоточилась, она бы смогла это объяснить (а заодно и убедительно показать, при чем тут буржуазия), но сосредоточиться Макклоски не может. Её мысль скачет с пятого на десятое, избегая логических связей и точных формулировок. Я узнал из этой книги очень много новых, интересных разрозненных фактов, многие из которых я вероятно смогу использовать в своих статьях. Но как устроена мораль и почему мы обязаны ей буржуазии я толком так и не понял. Поэтому я бросил читать на 366-й странице (всего их 636). В принципе было довольно интересно, но есть много гораздо более интересных непрочитанных книг, лучше я потрачу свое время на них. Но вторую книгу квадралогии —Bourgeois Dignity — я читать буду. У нее тоже пятерка на Амазоне.

Thomas N. Mitchell “Democracy’s Beginning: The Athenian Story”, 2015 — 5

О том, что Черчилль соврал, и современная электоральная демократия — вовсе не лучшая из известных миру систем государственного устройства, я начал задумываться в 2011 году. С тех пор я думаю об этом фактически неотрывно, но лишь благодаря этой книге в моей голове, наконец, сложилась законченная картина возможных альтернатив. Митчел описывает классическую древнегреческую демократию (современную демократию древние греки бы за демократию не признали, у них такое общественное устройство называлось “олигархией”) — её историю с момента возникновения до периода упадка, её философские корни, её подробное устройство, её эволюцию, её победы и её поражения. Он делает это не только очень подробно и обстоятельно, но и крайне увлекательно. Описания устройства афинских государственных институтов перемежаются историями исторических персонажей эти институты создававших, использовавших и разрушавших, читающимися как хороший приключенческий роман. Отдельно приятно то, что Митчел интеллектуально честен — он явно большой поклонник афинской демократии, но он честно описывает и её отрицательные стороны, и мини-катастрофы, к которым она приводила. Если вас хоть немного интересует история древней Греции или история политических институтов — очень рекомендую.

David Van Reybrouck “Contre les Élections” (“Tegen verkiezingen”), 2013 — 4-

Рейброук (или как это произносится) бельгийский фламандский журналист, пишущий по-голландски. Его книга “Против выборов” была переведена на английский в 2016 (“Against Elections: The Case for Democracy”) и моментально стала хитом. Я читал её по-французски, потому, что французский перевод появился ещё в 2014 и его было легче достать, и ещё потому, что мне надо читать по-французски, чтобы не забывать язык. Рейброук пишет на тему, над которой я много думаю — о том, что так называемая электоральная демократия довольно ущербная политическая система, и на самом деле демократией не является. Альтернативу Рейброук ищет в древнегреческой демократии. Мне нравится его ход мысли, но, к сожалению, он видит эту демократию очень однобоко и сводит ее к противопоставлению “жребий вместо выборов”, не замечая того, что жребий — пусть действительно важный, но вовсе не главный элемент афинской демократии и далеко не самое принципиальное её отличие от того, что мы называем демократией сегодня (о том, какие отличия самые важные и принципальные, я надеюсь написать в этом году статью, возможно, даже не одну). Но даже если считать жребий той панацеей, которая может спасти демократию от себя самой, реформы, которые предлагает Рейброук — беззубый паллиатив, в принципе не способный вообще ничего поправить. Так что конструктивная часть книги, как говорят чехи, na hovno. Критическая часть написана вполне бойко и задорно. Несмотря на то, что большинство из того, что о чем там рассказывается (и многое, о чем там умалчивается), я уже знал из книги Митчела, и у Рейброука я подчерпнул несколько интересных фактов, которые вносят законченность в картину политического развития западного мира. Если вы хотите понять, почему нынешняя демократия — не лучшая из возможных государственных систем, с этой книги вполне можно начать. Только не надо на ней останавливаться.

Беллетристика

Алексей Иванов “Ненастье”, 2015 — 4-

Иванов (“Географ глобус пропил”, “Золото бунта” и т.п.) вероятно хотел написать Большой роман о 90-х, а может и вообще Большой роман о России. И это у него почти получилось. Действие происходит в абстрактном уральском городе, в котором одни читатели видят Пермь, а другие — Екатеринбург. Бывший афганец Генрих грабит инкассаторскую машину фирмы, в которой он работает водителем. Роман в основном о том, что привело его к этому шагу, действие его хронологически начинается в Афганистане где-то в начале 80-х, а заканчивается примерно в наше время — хотя дано это все не линейно, а мозаикой флеш-бэков. Вся новейшая история России, от романтических 80-х, через бандитские 90-е и до кэгэбэшного настоящего, показана очень выпукло. Все второстепенные персонажи очень живые и убедительные. И в этом главная проблема романа. Иванов так увлекся описанием контекста и вспомогательных характеров, что забыл про главного героя. В результате для линии Генриха — формально главной — в романе почти не остается места, а сам он кажется не живым человеком, а плоской функцией. Читать из-за этого чем дальше, тем скучнее — роман не может состоять из одних лишь боковых линий; без объемного главного персонажа и нормальной центральной линии он не работает. Я часто бросаю книги в начале и очень редко — в конце. Но это как раз такой случай. Прочел примерно 450 страниц из 640 и бросил, потому что главный герой и центральный сюжет окончательно перестали вызывать интерес.

Леонид Юзефович “Зимняя дорога”, 2015 — 4

Автора художественного романа смело уподоблю скульптору, работающему с бронзой. Он придумывает сюжет и заполняет его содержанием. Автора документального романа же уподоблю скульптору, работающему с мрамором — из бесформенной глыбы фактов он, отсекая все ему ненужное, создает осмысленное произведение. Юзефович умеет делать это, наверное, как никто в России. Понятно, что набор фактов из жизни генерала Пепеляева, как и из любой другой жизни, не содержал сам по себе ни сюжета ни морали. Точнее, содержал бесконечное количество сюжетов и моралей, в зависимости от того, какие факты замечать, а какие игнорировать. Юзефовичу удалось выбрать из несколько месяцев пепеляевской жизни факты и интерпретации, складывающиеся в очень увлекательное произведение с нетривиальным смыслом. Однако одну серьезную ошибку Юзефович допустил. Он притворился, что может читать пепеляевские мысли. Роман ломится от фраз типа “Пепеляев подумал” или “Пепеляев чувствовал” — причем эти “пепеляевские” мысли и чувства взяты не из писем и дневников Пепеляева, а из головы самого Юзефовича, из его представления о том, что Пепеляев обязан был думать и чувствовать. Это нормально в художественном романе, но для документального это запрещенный прием — потому, что он разрушает эту самую документальность, не дает тебе забыть о том, что ты наблюдаешь не за отрезком реальной жизни, а за отобранными автором фактами и придуманными им интерпретациями. Очень жаль. Без всех этих якобы пепеляевских “мыслей” и “чувств” роман совершенно ничего бы не потерял, зато приобрел бы иллюзию достоверности.

Алексей Никитин “Шкиль-моздиль” (“Санитар с Институтской”), 2016 — 3+

Никитин — наверное самый известный русскоязычный украинский прозаик. Живет он в Киеве, о Киеве и пишет. В прошлом году мне очень понравился его роман Victory Park, только концовка была смазана. Этот роман изначально показался мне несколько более слабым, но все равно очень неплохим. Пока в последней трети не возникла тема Майдана, которая там была ни к селу ни к городу. Такое впечателение, что Никитин начал писать роман о чем-то совсем другом, а потом вдруг случился Майдан и он решил, что это отличный повод превратить произведение в роман об исторических событиях. Возможно, это совсем не так, и Никитин изначально собирался писать именно о Майдане. В таком случае, у него это не получилось, концовка выглядит искусственной и мало связанной с началом и серединой. Не стоит писать о столь важных событиях по горячим следам — получается всегда конъюнктура. Только гениям типа Гашека и Шолохова (или кто там настоящий автор “Тихого Дона”) удаётся этого избежать.

Всеволод Петров “Турдейская Манон Леско”, написана в 1946, журнальная версия опубликована в 2006, книгой издана в 2016 — 4

Повесть о любви раненого офицера к девушке-дружиннице во время Великой отечественной поражает тем, насколько она несоветская. Автор считал себя учеником Михаила Кузмина и был хорошо знаком с Хармсом, и пишет он так, как будто находится не в 1946, а в 1916, и всего, что было между этим — революции, советской власти и т.п. — на самом деле не было. Как будто он старательно пытается всего этого не видеть. Как будто война в этой повести — не Вторая, а Первая мировая. И чувства, которые чувствуют герои, и мысли, которые они думают, и стиль, которым всё это описано — совершенно предреволюционные. Всё это вызывает большую симпатию, которая, вероятно, и застила глаза рецензентам этой книги, называвшим ее шедевром. Нет, это, совсем не шедевр. Это хорошо написанная повесть, примерно на уровне среднего произведения Куприна — для 40-х, это, конечно, очень много, но по Гамбургскому счету — не настолько. Тем более, что столь явное и полное несоответствие эпохе делает эту повесть не только лучше, но и хуже, выдергивая ее из ее времени и лишая достоверности.

Joël Dicker “La Vérité sur l’affaire Harry Quebert”, 2012 — 2

У меня есть одна проблема. Ну, не одна, но о других я тут не буду. Проблема такая: мне нужно побольше читать по-французски, чтобы не забывать язык, но я терпеть не могу современную (то есть написанную примерно за последние четверть века) французскую литературу. Я читал Пеннака, Уэльбека, Бегбедера, Вебера, Бенаквисту — и все они вызывают у меня… скажем так, недоумение. Я не понимаю, зачем это вообще публикуют. Хотя многие читают, значит они в этом что-то находят. Но я нет, как ни пытаюсь. Из современных французских романов мне понравились только “Благоволительницы”, и понравились очень. Но это на самом деле совсем не французский роман, это типичный американский роман, только написанный по-французски. Я, тем не менее, не прекращаю попыток найти в современной французской литературе что-то читабельное. На Дикера я возлагал большие надежды. Во-первых, он не француз, а швейцарец — это уже хорошо. Во-вторых, аннотация обещал американский нуар. Я люблю американский нуар. К тому же роман собрал кучу призов и стал бестселлером. Я был полон надежд. Увы, действительность их разбила. “La Vérité sur l’affaire Harry Quebert” — глупый пасквиль на Америку, написанный человеком, который ни черта в ней не понимает. Коллизии в нем как будто позаимствованны из дискуссий об Америке в “Одноклассниках”, а герои такие, что назвать их картонными будет незаслуженным комплиментом — они сделаны не из картона, а из самой дешевой пластмассы. Я надеялся на детективную линию, но и она оказалась невыносимо скучной и ненатуральной. Я выдержал 150 страниц, а потом сломался. Для тех, кто всё же хочет это прочесть, существует английский перевод — The Truth About the Harry Quebert Affair.

Pierre Lemaitre “Au revoir là-haut”, 2013 — 3

Ещё одна попытка читать по-французски. Плутовской роман про Первую мировую. Я люблю плутовские романы, а сейчас их как назло почти никто не пишет. И начало было просто великолепным — динамичным, необычным, шокирующим, отлично написанным — и сильно меня обнадежило. Мне даже показалось, что я, наконец, наткнулся на шедевр. Увы, после первой главы автор выдохся и сюжет, как это всегда бывает с современными французскими романами, утонул в многословии и лишних деталях. Бросил после 170 страниц. Ещё одно разочарование, которое, похоже, меня сломало. Больше современную французскую художественную литературу я читать не буду, по крайней мере пока. Перехожу на Монтеня. Если эту книгу захотите прочесть вы, есть русский перевод — «До свидания там, наверху».

Ted Chiang “Stories of Your Life and Others” + bonus stories, 2010 — 5-

Сборник рассказов и повестей культового американского фантаста, который я решил прочесть, посмотрев снятый по одной из этих повестей (Story of Your Life) фильм Arrival — и не пожалел. Чьянг — писатель не столько сюжетов, сколько идей, причем идей интересных, и даже когда его идеи не оригинальны, то оригинальны его метафоры и интерпретации. Над его рассказами интересно думать, и чувствуется, что он сам много над ними думал и старался рассмотреть описываемые проблемы с разных сторон. Больше всего он напоминает Лема, хотя до Лема он, конечно, не дотягивает — Лем был одновременно и более остроумным и более плодовитым. Чьянг, хотя первый рассказ он опубликовал в 1990-м, написал всего полтора десятка историй. Что касается Arrival, то повесть, по которой он снят, совсем не такая и совсем не о том, о чем фильм. Там гораздо меньше драмы и мелодрамы, и гораздо больше внутренней логики. Гептаподы и их язык играют там вспомогательную роль, а основной является вторая линия, почти отсутствующая в фильме.

!!!SPOILER ALERT!!! — если вы не читали повесть и не смотрели фильм, но хотите их прочесть/посмотреть, лучше не читайте дальше — там раскрывается ключевой поворот сюжета. Впрочем, из написанного дальше следует, что это не так уж существенно.

Чьянг много думает о свободе воли. В повести (но не в фильме) есть метафора — свет преломляется, попадая из воздуха в воду. С нашей точки зрения это следствие рефракции на границе двух сред. С точки зрения гептаподов, которые знают будущее, луч света заранее знает точку на дне, в которую он попадет, и движется так, чтобы его путь в эту точку занял наименьшее время (в воде свет движется медленнее, чем в воздухе, поэтому наименьшее время занимает не прямая, а переломленная траектория). Это метафора того, что в нашем мире, где мы не знаем будущего, свобода воли есть. В мире гептаподов и главной героини, которые будущее знают, свободы воли нет — они непроизвольно вынуждены совершать действия, которые они заранее “помнят”. Это с точки зрения Чьянга две проекции одного явления— будущее существует одновременно с прошлым, но для тех, кто его не видит, свобода воли существует, а те, кто знает, живут в мире детерминизма.

Тут, как мне кажется, Чьянг допускает серьезную ошибку. Потому что если считать наш мир причинно-следственным — как считает он — никакой свободы воли в нем тоже нет. Каждое явление жестко задано его причиной и не может отклоняться от своего курса — как направление луча света на диаграмме жестко задано углом, под которым он падает на воду и коэффициентом преломления воды. Луч света не может выбирать, в какую точку он попадет, даже если он не знает своего будущего.

Но реальный мир — не задача из учебника физики. В нем на каждый объект, даже если он не одушевленный, действует бесчисленное количество факторов, которые в принципе невозможно просчитать (см. задачу трех и более тел). В воздухе могут быть пылинки, в воде — волны и разнообразные взвеси, источник света тоже не стоит абсолютно неподвижно — в результате мы не можем идеально точно предсказать, куда упадет луч. Более того, даже когда мы зафиксировали точку, в которую он упал, мы не можем точно сказать, какие именно колебания воздуха и воды послужили причиной его отклонения от идеальной траектории.

Когда речь идет об одушевленных объектах все становится еще сложнее. Наша память не совершенна. Мы не знаем своего прошлого точно, только приблизительно. Каких-то событий мы не помним, какие-то мы помним неправильно. И даже у того, что мы помним относительно хорошо, мы не можем знать причины. На наши решения действует миллиард факторов — состояние здоровья, колебания погоды, чей-то взгляд на улице, сказанное близким слово, прочитанная 20 лет назад книга — мы никогда не узнаем, что заставило нас на самом деле сказать то или сделать это, мы можем только догадываться, и чаще всего неправильно. Потому мы не можем говорить ни о каком детерминизме — факторов, влияющих на нас в каждый момент, бесконечно много, и комбинацию, детерминирующую наши реакции, выделить невозможно в принципе.

То же бесконечное количество действующих на нас случайных факторов не позволит нам точно знать будущее, если мы, как гептаподы, вдруг обретем возможность это будущее видеть. Наше видение будущего всегда будет приблизительным и неточным — так же, как приблизительной и неточной является сегодня наша память. Иногда эта неточность будет непринципиальной, но время от времени ошибки будут накапливаться и мы будем видеть будущее, которого на самом деле не будет (как иногда мы помним прошлое, которого на самом деле не было) или вовсе не будем видеть будущее, которое произойдет (как сейчас мы не помним многих событий из собственного прошлого). Не потому, что мы не совершенны, а потому что мир настолько сложен, что невозможно уложить в голове все его детали относящиеся к нашей жизни, а уж полностью их упорядочить — тем более. Поэтому, даже если мы вдруг обретем способность знать будущее, это знание будет настолько же несовершенным, как наше знание прошлого — и оно ни в коей мере не сможет угрожать нашей свободе воли.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.