Монализа

И живы тем, что не мертвы, и счастливы тем, что живы…

Тогда все было, как всегда и, конечно, по-другому.

В приморских гостиницах так же ели, так же спали, хотя завтраки не назывались еще “континентальными”, мебель выглядела краденой у какой-нибудь выжившей из ума богачки, а кондиционеры в номерах, сильно грохоча, умудрялись морозить, а не освежать.

Все было по-другому, но так же, как и всегда. Люди так же ели, раздражаясь однообразием на третий день; они так же спали — кто в пьяном бреду зарвавшегося квартального алкоголика, кто тишайшим сном младенца; они так же шли к морю, а самые ленивые выбирались только к бассейну, тоже синему, но куда больше нынешних пахнущему хлоркой.

И газеты, пусть и позавчерашние, делились все теми же новостями: принцесса вышла замуж и родила, нефть подорожала, террористы сбили самолет, мир катится в тартарары.

Он и катился, едва ли способный напугать кого-то неизбежным своим бегом.

Мы умираем, этот ж ведь факт, что не должно мешать нам наслаждаться каждой минутой своего умирания. Муж мой говорил, что умирание есть жизнь, а я, по молодости еще плохо его понимая, бездумно соглашалась.

Сыну было четыре, а дочь появилась на свет весной, — то есть летом, когда уехали мы на две недели к морю, ей было три месяца; малышка ела и спала, пока наш мальчик, одетый в плавательный костюмчик в белую и синюю полосочку, бесстрашно прыгал в бассейн, пугая отца.

Мой муж был старше меня, много старше, и наш сын мог в те времена сойти за его внука; широко упираясь ногами о дно бассейна, отец ловил сына, а сын, очутившись в больших руках, колотил отца по плешивой голове, дергал за бороду, седую еще только наполовину, — и не боялся ничего совершенно.

И не было смерти для него.

Я была счастлива тогда, о чем точно знала. Я кормила дочь грудью; сидя под зонтиком, вталкивала черный сосок малышке в вишневый ротик и, чувствуя опустошение, могла быть только тиха и спокойна. Где-то летел мир ко всем собачьим чертям, а я кормила свое чадо, муж говорил, что я — монализа с улыбкой своей, и правда то, что была я тогда блаженной, — юродивой в некотором смысле.

Ничего-ничего не интересовало меня по-настоящему.

Мой муж был хорошим отцом, он подарком считал детей своих, сына и дочь, а про меня говорил, что детей не родила ему, но подарила. Чудо зачатия, чудо беременности, чудо рождения, превращение соков бестрепетных, безъязыких в существо живое волновало его.

- Жизнь — есть умирание, но это жизнь, — говорил он, напоминая, что после сорока человек живет вопреки природе, он противен естественному ходу вещей, поскольку должен уже оставить потомство, а дальше может уходить, с эволюционной точки зрения бесполезный, — После сорока, — говорил он, — время действует против нас, нам назло, — и, стоя в едкой синеве гостиничного бассейна, ловил ребенка испуганно, когда мальчик наш бросался с края прямо в воду, не боясь ничего-ничего-ничего.

Бассейн при гостинице был невелик, люди менялись, но смотрели на нас неизменно доброжелательно: с нами были дети, и разве ж могло быть иначе?

Старуха спросила имя. Ей, как и всем, понравился наш мальчик, — бесстрашный, красивый.

- Уже мужчина, — сказала она, одобрительно глядя на него, вперевалочку шлепавшего по краю бассейна, — маленький, но мужчина, — и была в том и похвала, и восторг чисто женский, она будто увидела его уже взрослым и уже знала, как будет силен он и быстр, с какой самоуверенностью будет жить, а может и то увидала старуха, завернутая в блекло-розовый платок, сколько слез, сколько страхов, включая напрасные, принесет мне — матери — его взросление.

Я сказала, что с мальчиком сладу нет, криком требует, если не получает своего, и хорошо, что дочка только и знает, что есть да спать.

- Ну, вы еще погодите, — сказала старуха, в платке своем похожая на подсохший фасолевый стручок, — с девочками другие хлопоты, — я запомнила ее слова.

- У вас есть дети? — помню, так глуповато спросила я у старухи и без того очевидное; нас, матерей, сразу ж видно, полые животы, оттянутые груди. Кроме розового платка-парео, теперь вспоминаю, был на ней глухой купальник, не то голубой, не то бежевый.

- Мои дети выросли, — старуха порылась в сумке, стоявшей рядом с ее шезлонгом, на каменных плитах, я подумала, что сейчас она достанет портмоне и, расхлопнув кожаные плашки, покажет фотографию семьи, но вместо этого она вынула пачку сигарет и зажигалку, щелкнула, задымила, другой рукой вытягивая из-под кресла тяжелую керамическую пепельницу.

Муж, все возясь с нашим сыном в бассейне, посмотрел на нее с осуждением, а я, бросившая курить из-за детей, тайком вдохнула вредный дым. Девочка спала на моих руках, она была сыта.

-Все выросли, я свободна, — сказала старуха, в чем мне примерещилось удовлетворение, и я с поспешностью молодой дуры, решила, что она была плохой матерью, кукушкой, которая состарилась и совсем потеряла стыд, но я была счастлива, я была опустошена, и чужие душевные увечья не доставляли мне беспокойства, они были такой же частью пейзажа, как деревянные шезлонги по краю синей чаши полукруглого бассейна, как полосатые, бело-синие матрасы на них, как люди прочие, лежащие с апатичным довольством морских котиков.

И солнце. Было много солнца. Мой муж говорил, что это благотворное влияние витамина дэ.

Старуха говорила голосом чуть подрагивающим, тонким, и казалась мне совсем древней, хотя, если судить нынешней меркой, далеко не все еще оставила позади. Ей было, наверно, чуть за шестьдесят.

Дело, конечно, в том, что я была младше, я могла быть ей даже внучкой во времена, когда дети появлялись рано; нас отделяли годы, как множество занавесов-кулис; она говорила что-то, я что-то отвечала, и перекличка эта была приглушена множеством естественных препятствий, — оно ж только кажется, что люди рядом; годы прожитые отстраняют стариков от молодых, какой бы достоверной ни казалась близость.

Я, молодая, любила своего старого мужа, а он? Как далеко от меня был он? Он говорил мне что-то, но могла ли я его понять?

Понимала ли сказанное им в полной мере она — такая молодая, такая счастливая монализа?

И старуху, случайную соседку по гостинице я, наверно, только слышала, но вряд ли понимала. Да и она, кивая, могла ж и не внимать, — то были необязательные разговоры у воды на юге, равнозначное присутствие всего, как разноцветные кусочки керамики в плоском панно, не ведающем перспективы.

Старуха сказала, что вырастила детей, что муж умер, что она, всю жизнь прожившая на дождливой родине мужа, захотела тепла, — и уехала. Она сходила в бюро путешествий, где ей подобрали гостиницу и купили авиабилет, она улетела, никому ничего не сказав.

- Старшая дочь сейчас сходит с ума, — сказала она, и я опять отметила ее бессердечность. Разве ж можно терзать собственных детей?

У нее было много детей, какая-то нереальная цифра. Так она сказала, сообщив, в частности, и то, что соседи ее относятся к многодетности с неодобрением, опасаясь будто за свой жизненный ареал.

- А вы что? — спросила я.

- Куда их девать, если родились? — она снова закурила, а мой муж, вынув из воды нашего мальчика, позвал меня в номер.

Тогда были другие времена, но он уже жил в будущем — в будующем, как много позже написала в школьном сочинении моя дочь, — муж знал, что курение это вред, оно убивает, и старухи, которые травятся сами и травят других, были ему не по душе.

А на другой день мальчик съел плохую курицу и заболел. Вчера он бегал и плескался, кричал громко, шалил, требовал, — а сегодня был тих, не плакал, а хныкал, ему было плохо, и я, с сожалением отпустив свое счастье, бегала в аптеку, искала врача, готовила лимонную воду мужу, который от болезни сына занедужил и сам, хотя той дурной курицы в ресторане не ел, — факт, что сын может заболеть, сильно напугал его. «Он поправится», — так, думаю, говорила я, и сама, молодая, знала это наверняка, а он, уж старый, знал, что в жизни всякое бывает.

Он глядел в опыт прожитых лет, а я? Куда глядела я, глупая монализа?

Но врач в одной из комнат одного из окрестных бетонных зданий со мной согласился, а мужу без лишних слов выписал успокоительное. И тогда б мне еще понять, как боязлив он, муж, такой на вид уверенный, сильный, за которым — так я думала, дура, — как за каменной стеной.

А вечером ранним, взяв малышку, вышла к бассейну, где была все та же старуха, которая читала и курила, лежала в шезлонге, положив соломенную шляпу на лицо. У шляпы был цветок, помню точно, он был розово-белый, синтетика изображала не то пион, не то розу, и когда лежала шляпа на лице старухи, то казалось, что цветок тщится быть человеческим лицом, однако ж остается подделкой, — почему я помню это? И почему помню я, что закат был красен, и, опускаясь за домами, вылепливал из мира обычного мир иной, особой четкости, другой силы?

О чем знаешь ты, бывшая монализа?

- Завтра опять будет бегать, — уверенно сказала тогда старуха.

Наверно, я сказала ей, что мальчик заболел.

- Так страшно, — сказала я.

- И это пройдет, — сказала она своим писклявым голосом и закурила.

Недавно сын ее, самый младший, уехал учиться. Он захотел быть ресторатором, и я не поняла что это такое. Мне запомнилось только само слово, — из чужого какого-то мира. Он уехал и потому еще, что покойный муж старухи не любил своего младшего сына, и надо было развести по разным сторонам этих разных людей. Отец не любил сына и не скрывал неприязни, а сын не понимал и лез на рожон.

- Он же отец, так же не может быть, — сказала я, зная тогда только, что отцы любят детей исступленно, испуганно, жарко.

- У нас много детей, ему было из чего выбирать, — сказала старуха и напомнила, что детей у нее и впрямь много.

Какую цифру она назвала? Семь? Десять? Двенадцать?

И вот ее младший покинул отчий дом, чтобы стать ресторатором.

- Он уехал, а через месяц я стала вдовой, — сказала старуха, связав эти факты каким-то своим, особенным образом, словно в отъезде одного и смерти другого была собственная, различимая только ей логика.

Опять закурила.

Коситься на нее было некому. Возле гостиничного бассейна тем вечером были только мы: она, я и моя малышка, спавшая крепко.

- Теперь я одна, — сказала старуха.

- Сочувствую вам, — думаю, так я сказала, не имея возможности представить себе одиночество, зная только, что это, конечно, плохо. Мой муж говорил, что люди — социальные животные; нам нужна толпа, только так мы можем быть счастливы, только по отзывам других можем определить себя и свое место в мире, — а тут одна.

- Я всю жизнь хотела путешествовать. Однажды мы были с мужем в Японии, и это было какое-то странное дело. Он был врач, и нас позвали представлять отечественную медицину. Сельский врач, — и в Японию, — она улыбнулась.

- И как вам там? Понравилось?

- Другая страна, — и сообщила, что хотела бы побывать и в других местах на планете, но была семья, был дом, дела, всякое-такое, а когда и дети выросли, и денег свободных стало побольше, то и тогда никуда они толком не выезжали — ты даешь себе обещания, но, чуть их отодвинув, делаешь несбыточными, и с годами только все больше понимаешь, что они — обещания — как подвижная линия горизонта; не знаю, сама ли она так говорила, или я, вспоминая сейчас, приписываю ей собственные слова.

И голос ее был тонок, а у сигарет — резкий запах. Помню еще некрасивые белые ноги с синими жилами, которые тогда меня испугать не могли, они были, что тот горизонт; себя я не могла еще соотнести с чужим увядшим телом, и время тогда не было для меня текуче, оно было просто как воздух, — было, и все тут.

Я думала, что вижу старуху, и не видела, я думала, что ее понимаю, но не было и того.

Не вполне было, — лучше бы так сказать.

А она сказала, что муж умер счастливо, — попал в больницу с грыжей, а там умер от внезапного разрыва сердца, не было никаких страданий, и похоронили достойно, и ей отвели место, она знает теперь, где будет лежать, а через год на месте креста поставят гранитный памятник, — раньше нельзя, нужно, чтоб осела земля. Это знание, почерпнутое тогда, всплыло само собой в мой собственный срок, когда….

- После его смерти я нашла кассету, — сказала старуха, — Он в больнице записал своим детям послание.

- И что там было? — спросила я.

- Не знаю. Кассету я отдала старшему сыну.

- А сами не послушали?

- Это было послание детям, а не мне.

- И что сказали они? — спросила я, не поверив.

- Это было им, а не мне.

Но я все равно не поверила. Это ж голос мужа ее, его слова, она же всю жизнь с ним жила. Но он умер, а она уехала на юг, и сидит теперь день-деньской в бетонном мешке у бассейна.

- Он вас бил? — не знаю, почему я задала вопрос, мне показалось логичным спросить что-то такое, а вспышка-догадка, была такой внезапной, что слова слетели сами.

- У него была трудная жизнь.

- А у вас разве нет?

- А я была его женой. У нас были дети.

- Вы же любили его, да? — а о чем еще могла спросить эта идиотка монализа?

- У нас были дети, — она посмотрела на мою малышку, спавшую мирно, — Я не хотела быть матерью, подумать только. Моя мать была плохой матерью, а я не хотела быть, как она. Она бросала нас на нянек. У нас все время были няньки.

- И что?

- Вначале дочь, потом сын. И еще сын. Мой муж работал, я была дома. У меня была такая работа. И вышло, что я была хорошей матерью. Дети так говорят, да и сама я знаю. Какой женой была, не знаю, а матерью точно была хорошей.

Я ей позавидовала. Она была убеждена, что правильно исполняет свой долг.

Шофер знает, что он хорош. И летчик, и какой угодно профессионал, — так показалось мне, а заодно подумала я, что не знаю о себе ничего, я живу и живу, гляжу на детей, у меня двое и больше не надо, у меня сердца не хватит бояться за них, их воспитывать, — дочку я еще грудью кормила, но уж тогда знала, — я знала! — каких хлопот доставит мне этот комочек.

Матери все видят наперед. Они же знают про детей своих все. Не верят, но знают.

- И замуж за него не хотела, и детей тоже не хотела, а оно вон как повернулось, — сказала старуха; вспоминая сейчас, я уже не уверена, было ли то все тем же красным вечером, или в какой-то из других немногих вечеров, когда уж и мальчик опять забегал и завопил, а муж, заболев, так и не сумел как следует встать на ноги. Для него то было начало длинного каменистого пути, о чем я, как жена, не знала.

Я ж ему только жена была, а не мать.

А старуха вспомнила, как вышла замуж: он был военным врачом, она уехала к нему в деревню, — туда, где не бомбили и была еда, и слова ее звучали, как из картинки в журнале, что валяются в гостиничном лобби — где-то кровь, где-то смерть, но так далеко, что и умирание может быть только жизнью, здесь и сейчас.

- Поезд был последний, забросила чемодан, а заскочить не успела, побежала, какие-то люди подхватили меня и затолкали в окно, и все на бегу, я застряла, кто-то стал хлопать меня по заднице, — и захихикала тонко, словно есть что-то смешное в таком безобразии.

- У вас была свадьба? Настоящая? — мне было важней узнать о церемонии, которой у меня не было, которую муж мой считал вульгарной, а я с ним согласилась, хотя пожалела втайне; я бы хотела идти в белом длинном платье, и чтобы торжественная музыка звучала, и чтобы летело голубкой “да” под церковные своды.

- Он был с руками и ногами, — сказала она с улыбкой тонкой, — он был врач, из деревни, а в деревне была еда, — и, думаю, тут должна бы она чуть помолчать, — А еще он любил заниматься любовью, и у нас получилось много детей.

Она показалась мне бесчувственной, но теперь, годы спустя, не исключаю, что любовь бывает и такая. Не в расчете дело, не в страхе, а в том, что, умирая, живем; мы живем, зная, что умираем, и знание это придает нашим чувствам иную глубину, мы живы тем, что не мертвы, мы счастливы тем, что еще живы.

Мой сын вырос и уехал. Моя дочь выросла и вышла замуж. Муж умер, потому что был много старше меня. Едва вылетели из гнезда наши дети, как он начал сдавать и расстался с жизнью так быстро, что могло привидеться в его смертельном приступе лишь облегчение. Отдав свой долг, он покинул мир.

И где оказалась я?

Сейчас я где-то там, где тогда была многодетная вдова. В жизни без смерти. У нее было много детей, у меня только двое, мы обе исполнили свое предназначение, мы должны быть счастливы, и мы счастливы.

Имени ее я так и не спросила, как и она моего.

Что за старуха и что за семья — в книге «Узлы и нити».

#щасте в формате телеграм.

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade