На диване

#щасте как книга

В параллельном мире, где все лучше, должна быть, конечно, такая библиотека #счастьекниги. Там должны быть собраны не книги даже, а чувства с ними связанные.

Книги, которые сами по себе #щасте.

Я думаю, у каждого есть только одна такая книга, потому что исключительного не может быть много, а счастье — это пик, максимальное переживание.

Или провал, как в случае моем — падение далеко-далеко, словно в кроличью нору.

В моем зале #счастьекниги должна бы за окном царить зима, и окна -в нервных белых узорах. Это первые дни года, а на мне трикушки черные, каких сейчас уже не производят (и слава богу), и свитер — какой-то толстый, потому что дом панельный, хрущевских лет, зимой он запросто промерзает, и не спасает ничего.

Еще там должен быть старый диван, у которого отваливается боковина. Он должен стоять в проходной комнате — на пути в угловую комнатку ненавистного деда, который проживет долго и счастливо. На диване должно быть какое-то узорчатое покрывало, а над головой моей, на стене — старый ковер, местами лысый.

Мой библиотечный зал, в общем, — это комната в советской «трешке». У меня каникулы, а еще недавно был день рождения, и мама подарила мне книгу, которую прежде прятала на работе в нижнем ящике стола, чтобы я до срока не добрался. А еще раньше она сходила в киоск, где у нее знакомая продавщица, и попросила какую-нибудь детскую дефицитную книгу.

Тогда книги были дефицитом, они были даже валютой, они, думаю, чаще просто стояли в сервантах обеспеченных советских граждан — подписными собраниями разнообразных сочинений, подобранные по ранжиру и цвету и служащие символами достатка.

Но тут нужна была книга для детского или точнее подросткового чтения, — и она нашлась, и попала мне в руки на день рождения; я был в шестом классе.

Думал, что старше, но, посмотрев сейчас год издания книги, понял, что нет, шестой класс.

Год 1987. Зима.

Я был рад книге — помню точно. Но вряд ли представлял, каким будет мое #щасте.

Я упал на диван и, вроде, не встал с него пока не закрыл последнюю страницу. Я буквально провалился туда, под обложку серую с черным орлом.

Это, конечно, было не так: большой трехчастный текст втиснут в 479 страниц плотно, строчки убористы (вероятно, издателям из издательства «Мир» не хватало бумаги — это было ведь время всеобщего дефицита). Я, видимо, и вставал с дивана, и ел, и пил, и ходил в туалет, и ложился спать, а потом — каникулы! — вновь принимался за чтение. Но в памяти остался стылый воздух комнаты, диван, ковер справа, я в свитере и трикушках черных лежу с книгой, но на самом деле я не лежу, а, рухнув куда-то далеко-далеко, гуляю по миру полному солнца, — живу у моря с сумасшедшей семьей.

Там озабоченная готовкой мать с “Простыми рецептами Раджпутаны”, там сестра Марго в прыщах, там брат Лесли с ружьем, там ворчливый Ларри — он из неудачливых писателей. Еще там дом, доверху набитый зверьем, которое собирает рассказчик, он — Джерри.

Это Джеральд Даррелл — автор трилогии о жизни на Корфу.

В том, что бывает в жизни столько счастья, я и не представлял. И помню, что изумление мое вызвал уже тот — ныне простой — факт, что можно так запросто пересекать границы; взять и уехать всей семьей в другую страну, зажить себе припеваючи, завести сумасшедших друзей, да и своим безумствам дать волю.

Например, история, как Марго целовала тапки святого.

Например, как Лугареция показывала больные зубы.

Например, как за мамой ухаживал моряк-похабник.

Например, как Ларри ходил на охоту на болота и едва не спалил дом.

Например, как Лесли сводил на охоту гостей, и они принесли ощипанных куриц с перьями фламинго.

Уже перечисляя сейчас, — просто, наобум, — я начинаю смеяться. Мир Корфу толкается, он хочет наружу — так много в нем счастья. И понятно, что едва дочитав, я начал читать книгу снова, и теперь знаю ее почти наизусть.

Я говорю: «Нет, я не силач с волосатой грудью».

Я говорю: «…и ветерок играл ее чадрой».

Я говорю: «Продай, пока не облупился».

Там люди, как животные, а животные — как люди. И человечность — слово тут, пожалуй, неточное. У мира людского и мира зверского нет границ, одно — часть другого, животные — все, в равной степени, и веселое их сосуществование — это, конечно, утопия. Такого мира нет и не было, что, кстати, чувствовали строгие советские чинуши: первое русскоязычное издание первой части трилогии, увидевшее свет в 1971 году, называется “Моя семьи и звери”, — то есть равенство с “другими” животными изъято, смешное и многозначное выкорчевано.

А на реально существующем греческом острове это сделали любопытные британцы. После безумного успеха книги “My Family and Other Animals” (London, Penguin Books, 1967) к чужой грезе потянулись туристы, — и, по словам очевидцев, фактически закатали остров в бетон. Массовый туризм никогда не доводил до добра.

Сейчас, тридцать лет спустя, я догадываюсь, что со мной говорил не только автор, но и его переводчики. Я думаю, Л.А.Деревянкина, В.А.Смирнова и Л.Жданов очень веселились, превращая смешной английский в смешной русский. Не исключаю даже, что в чем-то перевод получился ярче оригинала. В немецком, например, этой книги нет. Она была переведена один раз и больше не переиздавалась, — не пришлась ко двору (плохие пересказы?). А русские переводчики, как я знаю, склонны перепридумывать иностранцев: и Робинзон у нас лишен религиозности, и наш Карлсон говорит фразами из лексикона одной советской домработницы, и рожь английская уже в заголовке оказывается над пропастью, а не с ловцом.

Так или иначе, Дарреллы стали мне ближе родственников. К матери Джерри я отношусь лучше, чем к собственному деду (покойся с миром старый хрыч), а слова Джерри — неважно, как они там звучали в оригинале, — не раз и не два меня выручали.

Очутившись в Германии без русских книг, на своей первой немецкой работе я тайком распечатал и переплел трилогию Даррелла. Мне было трудно — и я хотел туда, в безумный солнечный мир. А вскоре и сам я, не вполне ясно чего-то желая, придумал сумасшедшую семью — и, вполне возможно, нечаянно утянул к себе что-то из чужой жизни.

Это хорошая книга — она учит тому только, что можно быть самим собой и никем более. Там все сумасшедшие именно так, как я люблю. Например, биолог с дикими байками. Например, человек с золотыми бронзовками. Например, карлик-учитель со сказочной мамой. Например, убийца с альбатросом. Например, Спиро — и таксист, и друг, и святой дух.

Позже я узнал, что история выдуманная, что Ларри — он же Лоуренс — большой писатель, что Джеральд — врун и алкоголик, а еще он ненавидел людей, что часто бывает с теми, кто очень любит животных. Что мать попивала. Что жили бедно. Что многое в книгу не попало, да и не должно.

Все было не так, как виделось мне тогда, на диване, однако ж разложившись в голограмму, мир этот уже не спрятать, — он и порче не подвергается. Это реальную книгу можно просто закрыть, прочитанная — всегда остается открытой.

Недавно мама привезла мне ту книгу. У нее ободранные углы, и страницы желтые, и тусклое оформление. Я начал читать — и опять, как провалился. Далеко-далеко — в #счастьекниги.

«Резкий ветер задул июль, как свечу…».

#щасте — как телеграм-канал; подпишитесь, чтобы его под(д)ержать.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Konstantin Kropotkin’s story.