На другой стороне

#щасте как представление

Это было ещё во времена до скайпа, фейстайма и прочих видеоштучек, от бесстыжего ока которых сейчас уже не спрячешься.

Это в те ещё времена было, когда обменивались фотографиями, а знакомились словами долгими, письменными, — и в том оттянутом удовольствии была своя, теперь уж недостижимая прелесть.

Правда не лезла в глаза.

В те ещё времена это было, когда знакомиться по интернету было стыдно, — и чувства свои она (например, Оля) проживала сначала одна.

Он назвался Генрихом. Он был могуч и совершенно лыс. Он пришёл из Чечни и работал механиком в Киеве.

Оля была в Москве, а он в Киеве, — они запросто познакомились, и кажется сейчас, что это были даже доисторические времена.

Он написал Оле на ее анкету, оценив красоту ее рук. На фотографии, которую выбрала для интернета Оля, сидела она полубоком, чуть торча вперёд плечиком в белой шифоновой блузке, а наманикюренной рукой (лак розовый, цвет “шокинг”) поддерживала себя за подбородок. Смотрела без улыбки, но из-за общей белоты и пухлости выглядела смешливой.

Он написал ей. Сказал, что зовут его “Генрих”.

“Красивое имя”.

“Спасибо Деду. Меня в честь Него окрестили”.

“А как вас по отчеству зовут?” — написала она, надо же что-то спросить. А сама уже рыскала по его страничке, выискивая подлог или подвох.

Оле на анкету редко писали — и были то совсем какие-то дураки. Один попросил фото ее мамы. Зачем незнакомцу олина мама?

“Витальевич”, — скользнуло змейкой в окошко для переписки.

“Красивое имя”, — ничего подозрительного в анкете Оля не нашла.

31 год, холост, интересуется спортом и кино, читал “Войну и мир” и “Сагу о Форсайтах” (чего?!).

“Интересуетесь?” — спросил он.

“Чем я должна интересоваться?”

“Вы хотите найти Того Человека?”.

“Какого?» — хотела спросить Оля, но передумала, решив, что это будет глупым кокетством.

Понятно же, что она написала анкету на сайте знакомств, потому что хочет кого-то найти.

А точно ли хочет?

Это в те ещё времена было, когда примеров семей, созданных благодаря интернету, было так мало, что, можно сказать, их и не было, а в прессе писали, что там, в бездонном интернете, творится черт знает что.

Оля хотела семью. То, что она ещё и качественного ебаря хотела, не сказала бы и под дулом атомной бомбы.

“Решила попробовать”, — написала Оля, и тут ей могла бы пригодиться одна из нынешних забавных мордашек-эмодзи, но тогда обошлась простым смайликом — двоеточие-скобочка — знаки препинания в те годы ещё лишь осваивали сложные эмоции.

“И как Вам?” — это он спросил.

“Пока никак”.

Оля хотела попрощаться — поздно было, вечер, будний день, но по-особому тренькнул колокольчик, — прибыло фото.

Он стоял там — на кухне, у окна, — большой и очень белый, он был полуголый и в одних только штанах десантника, в разводах двух цветов зелени.

Спать Оля передумала.

Она сначала написала, всем ли он девушкам посылает такие откровенные фото. Передумав, стёрла и написала, что это смело, а в итоге послала и двоеточие, и скобочку. Смайлик. Косноязычно, — если по меркам нынешней клинописи, но то были иные, простодушные времена.

“Вы мне нравитесь”, — написал он, а ещё сообщил, что “как человек прямой и честный” хочет сразу расставить точки над “и”.

Он написал, что глухой.

То есть не слышит ничего.

И тут бы нужен в истории обрыв — задумчивая пауза — пусть и всего лишь из трёх звёздочек.

***

Весть эта Олю не удивила, а оглоушила. Где-то там был кто-то и этот кто-то был глухой. Где-то кто-то жил в беззвучном мире и подал ей знак.

Оля не знала, что отвечают в таких случаях, а слушать душу привычки еще не имела.

“Если для вас это серьёзное Препятствие, то я не буду Вас беспокоить”, — написал он.

И хорошо, конечно, что тогда в чатах не было возможности выразить безмолвное раздумье — этими пропадающими в интернет-переписке точками. Люди тогда могли не отвечать сразу и потому только, что связь прервалась.

Оля не знала, что сказать.

“ЧЕЧНЯ”, — написал тогда он, а Оля, сопоставив с фото в камуфляжных штанах, додумала, что был он там, на войне, где и оглох.

Большой, красивый и совсем белый.

Она хотела написать, что сочувствует. Она хотела написать, что ничего страшного, — живут же люди. Она хотела написать, что у неё во дворе в детстве был глухой сосед, а жена его была наполовину слепая. Но тут и впрямь оборвалась связь, — интернет отключился, как это бывало в доме Оли, когда кто-то из соседей хотел посмотреть порнуху.

Секс тогда выдавали не всем сразу и только порционно.

Поругавшись, Оля ушла спать. А наутро получила ещё одно письмо.

И тут надо бы сбить интонацию, изменить угол зрения.

Комнатка Оли кажется душной — тесно заставленной. Диван-кровать, телевизор, столик журнальный, стол письменный с компьютером, стул, шкаф платяной, зеркальный, кашпо, рогатина металлическая с цветами, портретики на обойках. Однушка в Кукуево (так Оля называла свои выселки). И сцена эта — она читает письмо, а сама вздыхает, обмахивая себя ноготками в лаке “шокинг” — она тоже кажется душной, хотя, вспоминая потом, Оля говорила, что испытала потрясение.

Прошил сквозняк однушку в Кукуево.

Оля сама вдруг оказалась там, на страшной войне, и поняла вдруг, как страшен бывает этот мир, как страшно несправедлив. Такое было с ней впервые, — так она вспоминала.

Это было небольшое письмо.

Полное содержание его Оля никогда огласке не предавала, а итогом был внезапный прогул на работе и переписка, затянувшаяся заполночь, и крошки от печенья на столе и клавиатуре, и кружки с недопитым кофе, чаем и спрайтом, и беспокойный сон, и поход к знакомой врачихе, чтобы дала больничный из-за простуды, и разговоры-разговоры.

Генрих был большой и белый. Он был там — на другом берегу, он посылал ей знаки, она ответствовала.

Он — сирота, этот Генрих. Родители живы, где-то в далекой деревне, но они пьющие и детей отобрали: его и сестру поместили в детский дом, там кормили, воспитывали, привили важные навыки, дали профессию — с техникой обращаться он ещё в детдоме научился, а сестра его умеет шить.

Генрих про детдом говорил только хорошее, — была еда, своя кровать с бельем, школа. Когда выпустили, ушёл учиться в техникум и ещё два лета приходил в детдом, — сначала на автобусе, а дальше пешком несколько километров — к бывшему дворянскому особняку, окружённому старым парком, его там кастелянша кормила, оставляла ночевать, иногда давала заработать.

Дальше Чечня.

“Как Патриот я должен был исполнить свой Долг перед Родиной”, — написал он.

“Я тебя понимаю”, — написала Оля и рассказала в ответ, что переехала в Москву по случаю, работала в цветочном киоске, а там был постоянный клиент, который позвал ее администратором в большой бизнес-центр. То, что с ними иногда спала, Оля не рассказала бы и под дулом всех атомных бомб на планете.

“Хороший человек”, — написала она, что было правдой.

“Мир не без Добрых Людей”, — написал ей Генрих.

Она поискала его в интернете, и под свист модема нашла несколько генрихов-чеченцев, включая многодетного отца из архивной советской передовицы, а также генриха, получившего срок за разбой, и генриха с памятника (стела из чёрного камня, а на ней грузный мужчина в пиджаке на фоне автомобиля).

Это были не те, а он был другой. И однажды она встала перед зеркалами платяного шкафа и сфотографировалась так, как казалась себе красивой. Это было сделано, конечно, ещё на фотоаппарат, и пришлось помучаться с проводами, чтобы втиснуть фотки в компьютер, а далее — ему.

Он написал ей длинное письмо.

Она написала ему.

Он…

Она…

Когда работала? Занималась ли бытом?

Оля помнила, что всюду, где была, собирала мысли для нового послания. То есть жила она, вроде, письмами, а все остальное было только черновиком к сочинениям, вроде тех, что писала в школе.

Полезно было б посмотреть на фотографии из шкафа, чтобы составить о ней независимое мнение, но их Оля хранить не стала — да, если б и так, то вряд ли показала бы, — не для чужих ведь глаз сделаны.

Она была на них совсем голая, и шокинг на ноготках не играл уже никакой роли.

Он написал ей, что приедет.

Вернее, она первая написала, что можно бы встретиться, а он написал, что планирует лечь на операцию, — есть шанс, что хотя бы одно ухо начнёт слышать, и нужны процедуры, однако ж можно выкроить время, и он приедет в Москву.

Где остановится, не уточняли ни он, ни она.

И было так.

Она должна была встретить его на вокзале. Поезд “Киев — Москва” должен был прибыть в семнадцать десять, и она должна была ждать его в центре перрона. Она и собиралась ждать, но тот хороший человек с работы задержал ее, он сказал, что должен проинструктировать, ей пришлось идти за ним в кабинет, он был чересчур вежлив, чтобы сразу перейти к делу, и, торопясь, Оля сама стала расстегивать пуговки блузки, снова белой, потому что других на работу не носила.

Человек тот сделал свои выводы, которые не замедлили, но Оле было все равно.

Она написала эсэмэску, что опоздала, что бежит. Она написала, что спешит страшно, и пусть непременно стоит там, где стоял. Она что-то ещё написала, получив в ответ только молчание, и ей-богу, лучше б она сразу сделала остолопу-начальнику быстрый тоскливый минет.

Позвонить Генриху Оля не могла, он не мог ее слышать, — она могла только писать, только надеяться, что связь не подвела, что он прочитает.

Большой, трагически белый, где-то там, в людской толпе…

Она прибежала, а его не было, — и прибыл уже другой поезд, и отошел уже третий. И, толкая Олю, по перрону шли люди.

Было лето, что немаловажно, потому что Оля сильно вспотела, а стоя в ожидании так и не сумела прийти в себя, она чувствовала себя с ног до головы покрытой городской грязью, липкой сажей, которой так много в Москве летом.

Она стояла и ждала, и даже всех атомных бомб не хватило б, чтобы потом призналась она кому-то, даже себе бы призналась, что никогда ещё не чувствовала себя настолько поруганной.

Она просто стояла, просто ждала, покрываясь нечистотами большого бездушного города.

“Где ты?” — написала она.

“Что случилось?”

“С тобой все в порядке?”.

“Я волнуюсь!!!”.

Еще она позвонила, рассчитывая непонятно на что, и, понятное дело, на другой стороне ей никто не ответил.

Он написал через день. По интернету.

“А если бы я приехал, ты оставила бы меня там одного?”.

“НЕТ! НЕТ!” — и так много-много раз, с бесчисленными восклицательными знаками.

“Отвела Судьба”, — написал он и объяснил, что выехать-таки не смог, потому что ему предложили операцию срочную, приехал из заграницы уникальный врач, назначил дополнительное обследование, он хотел написать ей, но сам был уже в больнице, без связи, как бывает в тюрьме.

Курицу из духовки Оля достала уже заплесневелой, — через дня три, нашла по запаху. А вонь от нее запомнила, как запах своей бесстыжей грешной души.

Она предала доверие, — и никогда не будет ей прощения ни на этом, ни на том свете, — так думала Оля. И тут бы опять обрыв — пусть и всего в три звёздочки.

***

Он не пропал, хотя имел право. В порыве глубочайшего раскаяния она написала ему все как есть, всю правду о себе, какую смогла вспомнить, все свои самые потаенные переживания, и даже то, что подруга отговаривала ее от встречи с Генрихом, не веря в Любовь. “Она дура писала что ты приедешь грохнешь меня и изнасилуещь. Отберёшь все уннносии и ищи свищи”, — писала она, уж совсем не заботясь о правописании.

Он ответил ей не сразу — канал их связи засорился — слова перестали течь естественно, струиться, они проталкивались теперь с трудом, — и именно тогда, когда у Оли, очутившейся в состоянии для себя совершенно новом, возникло множество слов, — она хотела говорить с Генрихом, говорить много, ловить слова его, пусть и только написанные, представлять его так близко, что осязаемой кажется каждая Его запятая.

Он написал ей.

Он сказал, что согласен ещё на одну попытку. Он сказал, что она должна сама приехать к нему. Ещё он сообщил, что их неслучившееся свидание было даже к лучшему.

Частичное восстановление слуха возможно, — врач пообещал. Только это будет очень сложная операция, но Генрих готов пойти и на это, потому что ему нужно слышать Человека.

Оля поняла, что Человек — это она. Он готов на подвиг ради нее, — так поняла она, и, испытывая чувства, которым уж не могла найти слов, сумела написать только, что приедет.

“Я Готова”.

Так много накопилось всего, что уж и глаголы в ее посланиях приобрели особое значение. Она могла б и капслоком написать, потому что криком и казалось ей каждое слово, но несподручно было все время держать пальчик на той кнопочке сбоку.

Готова, в общем.

“Я Еду”.

“Только я забыл, как говорить”, — написал он. Она пообещала, что заново его научит.

“Спасибо за все”, — написал он, и это было последнее, что Оля от него получила.

Он ушёл на операцию, в больницу, — и все.

Через неделю с его адреса Оле написала женщина. Она сказала, что сестра, что операция прошла неудачно, случилось кровоизлияние, похороны были позавчера, а сейчас она разбирает имущество.

Оля немедленно ответила, но ответа не получила. Она написала ещё раз, — и опять в ответ было только молчание. Она позвонила в надежде, что сестра ответит, но телефон был глух к мольбам ее.

Глухой стеной стала стена там, где был прежде ОН.

Оля сидела. Она молчала. Она рыдала. Она плакала тихо. Она смеялась. Она царапала себе руки, надеясь на боль сильную, которая смогла бы покрыть своей красной волной ту черную гущу горя.

Она былась головой о стену.

Она молчала. Она падала и спала.

Она рыдала.

На работе попросила отгул, но ей отказали. Она уволилась: “лучше б ты сдох — и ты, и твой маленький хер!”.

Хотела поехать в Киев, чтобы положить на его могилу букет красных роз, но куда? Его адреса она не знала, его фамилия была ей неизвестна. Где живет сестра Генриха, она тоже не знала.

Был разговор с адресным столом в Киеве. Она позвонила по номеру из интернета и сказала, что ищет Генриха Витальевича, фамилию не знает. “Если бы Африкан был, тогда другое дело, — ответил ей женский голос, вопросу не удивившись, — У нас есть только три Африкана, а этих Генрихов, вон, как сала на Бессарабке”.

Оля осталась одна, и позже никогда не считала, сколько ж недель провела так, сама с собой — в слезах, в молчании, в тоске, рассматривая фотографии Его, перечитывая слова — Его. Позднее казалось ей, что читала она с лупой, укрупняя каждое слово — Его.

Слова его стали Словами.

Как глупа, как бессердечна она была, отвечая ему! Как пренебрежительно относилась, с каким легкомыслием! И сколько ума и такта, проявлял, обращаясь к ней, Он!

Он считал ее лучше, чем она была, — так видела теперь Оля. Он страдал, и переживания питали его ум, — он обращался с Олей, как с Идеалом, он наделял ее свойствами, которых она не имела, — это не был флирт, это был Разговор, где он был обращён к ней израненной Душой, а она — дура-дура! — уж чем получится.

И стыдно ей было за себя, и не верила она глазам своим, что смогла увлечь, заинтересовать такого Человека.

Была Любовь, — теперь Оля знала и не стеснялась уже говорить слово это с большой буквы. Она говорила “Любовь” и чувствовала как, вибрируя, расходятся от него во все стороны плотные звуки.

Он стремился к ней с того берега, он бросал ей важные слова, а она ловила только слабые волны, а теперь Он ушел, покинул ее навсегда, и только сейчас поняла она всю силу слов Его, всю их Важность.

Другую работу нашла быстро — мало их, что ль, этих бизнес-центров? Туда долго ходила в чёрном, чем вызывала шепотки: о сложной судьбе ее всякое говорили, а она не спорила, не чувствуя необходимости объяснять что-то.

Переживания изменили ее — и это неоспоримо. Она и внешне стала чуть суше, у неё опали щеки, а в плечах ее уж не было прежней сытой пухлости.

Строгость пошла ей даже больше лака “шокинг”.

Она была великолепной вдовой, и образу Ольги не хватало только мальчика, — сына, которому могла бы сказать она, каким великим человеком был его покойный папа.

Замуж вышла удачно. В браке — счастлива, вызывая у супруга не только любовь, но и особого свойства трепет.

И никто никогда не спросил Ольгу Николаевну, а был ли он вообще — там, на другой стороне?

И только три звёздочки. Три.

***

#щасте — оно же телеграм-канал, где о счастье говорится не как о кондитерской, что важно, потому что если хочешь быть счастлив — умей думать…

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade