Война все спишет

В романе Филиппа Дика «Человек в высоком замке», недавно успешно превращенном в сериал, изображен мир, в котором 2-я мировая война закончилась по-другому, чем в «настоящей» истории: победили Германия и Япония, разделив между собою мир. Ключевая мысль романа — перед нами «неправильная реальность», которой не должно быть, и картинка начинает расползаться, трещать по швам.

В новом романе Дмитрия Быкова «Июнь» в образе такой «неправильной», невыносимой реальности оказывается краткий период дружбы Сталина и Гитлера в 1939–41. А герои романа — всяк по-своему, ускоряют уничтожение этого «альтернативного» тупика, пусть лучше война, чем это тягучее, кривое безобразие. Она все спишет, все смоет, и будет надежда на новое начало. Для героев Быкова «худой мир», и в личном, и в общественном смысле неприемлем.

Первая часть показывает нам поэта Мишу Гвирцмана, представителя того поколения, которое почти полностью погибнет на войне. Тут Быков находит интересные краски, чтобы изобразить предвоенные годы. Время страшное, недавно погибли Бабель и Мейерхольд, на предприятиях введены уголовные сроки за опоздания, но люди продолжают жить, влюбляться, к чему-то стремиться. Но эти светлые тона (прежде всего потому что мы видим мир глазами советского молодого человека), не отменяют ни страшноватого советского быта, ни того, что страна и люди в ней настолько изоврались и исказились, что война, предчувствие которой разлито в воздухе, воспринимается, как индульгенция, которая все спишет.

Еще более остро, все это видно, во второй части, истории любви советского журналиста Бориса Гордона и «возвращенки» Али (в которой угадывается реальная история любви Самуила Гуревича и Ариадны Эфрон). Здесь концепт «неправильной реальности» разворачивается во всю ширь — разворот советской пропаганды от антифашизма к дружбе с фашизмом, стопорит шестеренки в голове идеологизированного советского человека, и у верных «сталинцев» начинает колебаться картина мира. В этой части возникает и постмодернистский трюк — Быков возвращается к одной главных загадок ранней советской истории — «почему они признавались» — и дает свое объяснение. Все невероятные признания открытых процессов плод работы советской школы психоанализа, которая после запрета фрейдизма в СССР, перешла на работу в органы, составив невидимый, парамасонский, но ключевой ее элемент. «Весь проект затеян нашими, чтобы создать условия, в которых люди добровольно выбалтывались бы до самого черного дна»

В третьей части постмодернизм нарастает — ее герой, сочиняет гримуары — магические тексты власти, которые под видом аналитических записок, поступают на стол вождю, отвращая его от идеи войны. Но в итоге, и маг приходит к мысли о благотворности кровавого очищения и меняет в своих заклинаниях минус на плюс, правда, не успевает донести новый месседж до власти. Эта история напоминает «Операцию Burning Bush» из повести Пелевина, где кегебисты голосом Левитана отдавали команды (под видом Божьего гласа) прямо в голову президенту США. Эта часть забавна, но несколько снижает общий тон книги.

Но Быков не был бы самим собой, если бы история предвоенных лет, не была для него поводом говорить о России сегодняшней. Автор вполне очевидно проводит параллель между тогдашним СССР, дружащим с мерзавцами по всему миру, беременным большой войной, с агрессивно мобилизованным населением («если большинство так терпело и, более того, так хотело — значит, ему было так надо») и дезориентированной интеллигенцией (в том числе, ответственной за пропаганду), и современной Россией, где все эти приметы легко увидеть. Вот, например, о новом хамском языке дипломатии: «Вообще документы молотовского наркомата поражали — при Литвинове такого не было: появилась некая германская, риббентроповская лощеность. Но в сочетании с самым трамвайным хамством выглядела она, как парфюм на немытом теле, как изысканные манеры карманника: при виде этих новых людей из наркомата Боря отчего-то представлял, что при всем своем лоске срать они будут орлом, а сморкаться при помощи пальцев». Или вот знакомый ход рассуждений, который можно услышать в любом ток-шоу на центральном канале. «Польша теперь называлась Западной Украиной и Западной Белоруссией. Прочая Польша была Германией… «Да если хотите знать, — говорил Серов, — никакой Польши и не было никогда. Фальшак-государство. И если бы мы не ждали неизвестно чего, а раньше туда вошли — не было бы всего этого гнойника на границах».

Для Быкова и то, и нынешнее время, совершенно невыносимое царство худшего сорта цинизма, когда идейный (даже нужных взглядов) человек воспринимается властью как подозрительный элемент, в отличии от циника. Тут россыпь рассуждений на эту тему: «недоверие внушает вовсе не тот, кто смотрит скептически, поругивает сквозь зубы…а пылкие, пусть самые искренние похвалы — уже подозрительно: что этот хвалитель прячет, что скрывает», «мы можем поддерживать только корысть, а корысти ради нас любят только сволочи», «если бы он это сказал за деньги, я бы первый восхитился. А он — искренне! И ему за это ничего не обломится, потому что они по-своему как раз порядочные люди. Они платят тем, кто честно зарабатывает, а не тем, кто хочет дойти до Ганга». И самое главное — эта ситуация обесценивает любой моральный выбор, в этом главный тупик и начала 1940-х, и середины 2010-х. «…Всякий моральный выбор непременно превращал тебя в подлеца. Если ты сопротивляешься, ты желаешь зла миллионам, которые счастливы. Если не сопротивляешься, ты предатель собственных взглядов».

А из такого тупика хорош любой выход, хоть бы и через большую войну, такой страшный вывод делает Быков. Пусть рухнет все это блядство, может тем кто уцелеет, удастся начать все заново, с чистого листа. Но разумеется, Быков не может не понимать, что никаким выходом война не может являться (как ничего не изменила в советском строе 2-я мировая), но, особенно сейчас, с перспективой ядерного холокоста, а потому сюжет «Июня» отдает бодрой безнадегой. Устами одного из героев это и проговаривается: «Да ведь ничего не будет. Гадостей наделали, а никакого конца света не случится».