Приемный покой

Мне 24. Я редко сплю по ночам. Я вообще редко сплю. Мой телефон спит еще реже, поэтому на очередное нудное пиликанье, пусть и в первом часу ночи, я отвечаю довольно быстро. Пятница же.
— Алло. Привет.
Брат. Он имеет привычку тянуть кота за яйца. Вот так звонит всегда и начинается. “Привет”. Пауза. “Ага, привет”. На другом конце провода тишина, которую лишь спустя несколько секунд прерывает вопрос “Ну как дела?”. Рассказываю. “Понятно”. Снова тишина. Так может продолжаться очень долго, поэтому главное правило в разговоре с ним, задавать как можно больше вопросов, это хоть как-то выводит его из постоянного анабиоза. Удивительно, но в этот раз пауз не последовало.
— Слушай, ты можешь приехать в первую градскую? Меня надо забрать.
— А что случилось?
— Да ничего. Жена боится вида крови, ну не маме же звонить.
Да, маме не надо точно.
— Ок, скоро буду.
Не задумываясь хватаю куртку, кошелек, ключи. Мчу на такси в больницу. Звонил сам, значит ничего серьезного. Подъезжаю к дверям приемного покоя первой градской на Ленинском проспекте. Залетаю внутрь, хожу по тускло освещенным коридорам больницы, нахожу брата, который сидит в профиль в закутке на больничной банкетке типа тех, что есть в каждой поликлинике — металлические ножки, темно-коричневый дермантин — прислонившись к стенке. Медленно приближаюсь, пытаясь выиграть время, чтобы прокрутить в голове все возможные варианты и подготовиться к самому страшному. Как только тень от моей головы упала на его лицо, он открыл глаза, медленно повернулся ко мне и начал сонно моргать. В том месте, где был его нос, сейчас зияла огромная кровоточащая рана. Я осторожно присела рядом и только сейчас увидела, что вся его рубашка и брюки были в крови.
— Неудачный день?
— Так себе.
— Это ты как так?
— Подрался. Кто ж знал, что у него был кастет. На дворе двухтысячные.
— Кастет?!
Мы выросли в Чертаново, но даже там кастеты видели последний раз на стрелке в 96-ом.
— Кастет.
— И че теперь?
— Будут зашивать.
Брат отвернулся, прислонил голову к стене и провалился в глубокий сон. Над нами тускло мерцала белая лампа дневного света, издавая неприятное жужжание. В целом вид ночной больницы напоминал сцену из “Твин-Пикса”, не хватало парочки трупов и патологоанатома. Где-то совсем рядом раздавались крики. Мне стало любопытно, и я решила пройтись туда-сюда. Направившись вдоль по коридору, я увидела дверной проем без двери. В странном еще более тускло освещенном помещении на кафельном полу стояли ванны в ряд. Брань и крики доносились именно отсюда. Моим глазам предстала следующая картина. Дородная медсестра поливала из шланга голого бомжа, который сидел в одной из ванн и мычал, что есть силы. В состоянии он был в таком, что говорить связно очевидно не мог. Она в свою очередь изрыгала на него весь поток мата, на который была способна. А может и нет. Сцена из фильма Алексея Балабанова. Я вернулась к брату. Его снесенный кастетом нос казался мне теперь зрелищем куда более приятным. Сижу на банкетке (болезненное воспоминание о детском саде и начальной школе), краем глаза замечаю, как медсестра выходит из пыточной и удаляется куда-то в ночь. Больничную тишину теперь нарушают только только зловещее жужжание лампы и громкий храп брата. Беда подкралась незаметно, из пыточной. Там, откуда только что вышла медсестра, показался бомж. Боюсь представить, как он выглядел до принятия ванны, потому что и сейчас его вид был ну так себе, а запах гнили, мочи и помойки разносился на всю больницу. Бомж громко мыча и агрессивно размахивая руками двинулся в нашу с братом сторону. Шел он не очень уверенно. Несовместимая с жизнью доза спирта в крови мешала ему удерживаться на ногах дольше трех секунд. Потеряв равновесие, он упал на пол на спину с такой силой (а роста он был немаленького, под два метра), что кровь брызнула от его мягкого затылка на пол и стены. Меня затошнило. Бомж матерясь и мыча с трудом поднялся на ноги и продолжил свой дерзкий план. Второе падение. Снова кровь по стенам и новая попытка подняться. Успешно. Продвинулся еще на метр. Время начинало поджимать. Так. Условия задачи. Двое нас — одна хрупкая девушка и один спящий раненый — и один агрессивный психопат в белке. Мы заблокированы в тупике, пути к отступлению отрезаны. Возможные решения. Будить брата в таком состоянии — я это знала — было опасно для жизни. Его и окружающих. Он просыпался на несколько минут раньше, чем его сознание, и начинал крушить все и всех. Представив схватку нетрезвого брата с еще более нетрезвым двухметровым бомжом, я поморщилась. Оставить спящего брата я тоже не могла. Единственно верным показалось решение постучать в кабинет напротив, откуда доносились какая-то возня и шорох бумаг. Подскочив к двери, я постучала. Мне не ответили. Второй раз. Снова тишина. Я проявила настойчивость. Ну наконец-то. Дверь открыл крупный двухметровый доктор кровь-с-молоком. Его вид как-то сразу успокоил. Вот сейчас, вот сейчас мне помогут, все будет хорошо, такой большой, он точно здесь именно за этим.
— У вас там пациен. — сбивчиво начала я.
— И че?
— Может вы его как-то усмирите?
— А я не охрана! — рявкнул человек в белом халате и захлопнул дверь перед моим носом. Вот это поворот. Вот оно, хваленое русское сострадание. Только что мне не помог доктор и мужчина в одном лице. Резко обернувшись, я дернулась к спящему брату — от него до бомжа оставался ровно метр. Спасение пришло оттуда, откуда его никто не ждал. По коридору, энергично шевеля полными бедрами, шла та самая дородная медсестра, которая была застукана мной в компании голого бомжа со шлангом в руках. Она была не одна. Алилуйя, с ней рядом шел здоровенный детина в забрызганном кровью переднике, больше походивший на мясника, чем на работника первой градской, и толкал перед собой каталку. Сомнений не было — они пришли за моим оппонентом.
— Вась, давай, клади его. Клади его, нах! Да куда ты его валяешь!
Кое-как бомжа с сильно разбитой головой уложили на каталку. Я выдохнула, упала на банкетку и закрыла глаза. Резкий звук удара заставил вздрогнуть. Из коридора раздался пронзительный стон.
— Вася, йоптваюмать, ты че, не видишь, куда едешь?! Ты видишь, что у него вся голова разъ**ана? Вези ногами вперед! Ногами, говорю, вези вперед!
По луже крови, стонам бомжа и Васиной неуверенной траектории (едва ли Вася был трезвее своего ночного подопечного), я поняла, что медбрат (назовем мясника так), не вписавшись в поворот, со всей силы вкатил бомжа головой в косяк. Матерясь, парочка с каталкой ушли в неизвестном направлении. В этот момент непонятно откуда словно ангел среди девяти кругов ада Данте появилась молодая хорошенькая медсестра, которая ласково разбудила брата и увела его делать снимок. Воцарилась тишина, и если закрыть глаза, то о больнице напоминало лишь жужжание мерцающей лампы. От скуки я стала разглядывать больничный коридор. Грязный, когда-то желтый линолеум был усеян засохшими и свежими пятнами крови. Кровь была повсюду: на стенах, на банкетке, на еще одной каталке в дальнем углу коридора, которую я сразу не заметила. В купе с мерцающим тусклым светом ощущение дна было совершенным. Сложно было поверить, что здесь вообще лечат людей. Здесь если только умирать и то нет. Брат вернулся в сопровождении больничного ангела, которая объяснила мне, что по-хорошему надо зашивать, но она бы не советовала делать это здесь и сейчас, потому что хирург пьян. Мы переглянулись, подписали какие-то бумаги и вышли на улицу. Брат закурил.
На следующее утро мы приехали забрать снимок и выписку, чтобы сделать нормальный шов в другой, хорошей больнице. Зашли в приемный покой, в тот самый, где провели веселую ночь, полную приключений и добрых воспоминаний. Идеально чистый линолеум блестел, стены были отмыты, в широкие больничные окна бил солнечный свет, в коридоре сидели милые старушки, вокруг них порхали ангелы в белых халатах. От ночной больницы и того, что здесь происходило, не осталось и следа. Это была нормальная, даже хорошая, очень хорошая белоснежная больница с трезвыми вежливыми и очень улыбчивыми докторами. Я поняла. Что бы ни случилось, никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя попадать в приемный покой ночью — именно по ночам здесь открываются врата ада.
