Джинса
4 апреля 2007
«Главное — постоянно находиться в состоянии отбытия и всё время прибывать.» — Ричард Линклейтер
Мы 4-й день в Дахабе и по какому-то невычисляемому графику я беспричинно и безмятежно счастлива. Еда, горизонты, бродячие собаки и кошки, люди, слова и шутки, запахи и буквы — все вызывает припадки тотальной радости, все в кайф. Даже не знаю, что за дверка во мне открылась. Еще неделю назад я не могла собраться в целое, но с момента как в Индии я села в машину с Моим Кумиром и начала болтать о всякой ерунде по пути в аэропорт, все стало склеиваться, проясняться и делаться очень простым. Еще неделю назад мой друг из Москвы спрашивал, что мне нужно для счастья, а я не могла ни ответить, ни уснуть потом от этих вопросов.
— Ты из любопытства интересуешься, как все, или намерен меня осчастливить? Ну как обычно: любви и денег, денег и любви.
Сегодня я могу ответить: для счастья мне нужно как можно чаще летать самолетами и просыпаться в незнакомых постелях незнакомых городов.
И вот 4-й день с того самого утра, как мы проснулись в каком-то утлом кэмпе с северным названием ‘Аляска’, и Мой Кумир вывел меня на ветреную набережную, я не утрачиваю этого чувства. Мы ходим и ходим, ходим и ходим, и повсюду, где мы ходим, бесконечное синее—вверху и бело-бежевое — внизу, огромный мир и тонкая грань горизонта. А на ней мы, две маленькие фигурки — оба в джинсах, в красных майках и в соломенных шлепанцах, как брат и сестра. Ходим молча или проговаривая мысли, и эта простая жизнь, курсирование вдоль моря, делает меня счастливой.
Я пишу тебе письмо, сидя в уличном ресторанчике. Одной стороной он выходит в море — стеклянными окнами, вымытыми до абсолютной прозрачности; когда сидишь у окна, море плещется прямо под ногами и иногда брызги падают в тарелку. Эта сторона глубоко-синяя до горизонта, моим глазам там прохладно. Другой стороной ресторан выходит на мостовую и маленький мостик — тут ходят туристы, летают мухи и цветет куст мимозы. Мне с этой стороны жарко. Солнце отсвечивает мне в монитор и печет в джинсы. Я сижу напротив выбоины в мостовой, прямо на спуске с горбатого мостика Маграсель — почти год назад 24 апреля тут бабахнули взрывы. Один — через мостик в здании дайв-центра, там теперь стоит мемориал, а второй — прямо напротив меня, где у деревянного прилавка в виде кораблика, полного морепродуктов, тусуется веселый зазывала Усама в подвернутых джинсах, кедах и полосатой футбольной майке — из-за нее я здороваюсь с ним не иначе как ‘Хай, Диего!’. Раньше в этом ресторане, говорят, работал другой зазывала — Семен Семеныч, но его разорвало в клочья взрывом. Зато вот пожилой седовласый звуковик-европеец, сводящий в компе саунд-дизайн заведения (я подключилась к его розетке), остался жив; его спасла то ли красная чашка Nescafe (она не выводится из его рук), то ли творческая мысль, толкнувшая его куда-то под стол за диском. В общем, он жив и по сей день тут работает.
Знаешь, я думала, арабский мир — это архаика, бедуинские платки и галабия (длинная ночнушка, в которой ходят мужики), но на самом деле арабский мир — это… (нефть, религиозные разборки и козлы отпущения). Ну да, ‘арабский мир’ — это звучит… Ладно, не знаю как там весь арабский мир, но вот Дахаб — это темно-синяя джинса. Темно-синие стулья, ставни и наличники, оттененные белыми стенами; висячие стеклянные шарики и люстры из синего дутого стекла, невероятного цвета олдскульной джинсы море; синяя прохлада, в которой уютнее всего чувствуешь себя в джинсах. Джинса на всех вокруг (подозреваю, поддета даже на мужиках в галабиях), и оттого я чувствую себя везде как дома, и всех людей чувствую своими чуваками. Вавилон мне становится не страшен и понятен на всей той территории, где носят джинсы и кеды Сonverse.
Мы сидим в магазинчике у высоченного негра с добрым и грустным лицом по имени Хаймен. Он оооочень высокий. Вокруг полно каменных нифертити и прочих царских особей, пирамид, плюшевых верблюдов и кальянов. Мы слушаем музыку, покачивая в ритм кедами и прищелкивая пальцами, пьем манговый сок из пластиковых стаканчиков и курим яблочно-мятный кальян. Хаймен — лучший на районе master of shisha, он демонстрировал нам последние разработки в области шишекурения, кидая металлические запчасти от кальяна на пол и прыгая на них всем своим весом. Наверное, они у него титановые. У меня вдруг начинается приход по интернациональному братству:
- Чуваки. Мы все такие разные, но нас объединяют универсальные вещи. Хип-хоп, шиша и джинсы.
Мы с Кумиром валяемся на диванах после ужина и между нами ходит приласкаться к обоим по очереди живущий в этом ресторане вегетарианствующий черный кот, время от времени получающий от меня контекстные имена типа Френдли (Do you like it? It’s very friendly!). Каждый раз кот с урчанием уверенно забирается в пах моему кумиру и я шучу, что кот, как радиотелефон на базовой станции, приходит на подзарядку. Подходит мальчик лет восьми в белых брючках, полосатой матросочке, белой ковбойской шляпе и с пульвелизатором в руке:
— Do you speak Russian? — говорит серьезно мальчик.
— Йес. — говорим мы.
— Кот мешает? — говорит деловито мальчик, тыкая пульвелизатором в нашего кота.
— Этого кота не трожь. Он ви-ай-пи. — говорим мы серьезно. Мальчик уходит, высматривая под диванами другие жертвы, а я сгибаюсь от смеха.
Конечно, присутствие этого парня, проходящего под не очень актуальным, но вполне устраивающем меня именем Мой Кумир, играет не последнюю роль в моем чувстве счастья. Он — мой проводник в мир, где мне так комфортно. Он собирает все наши шатания здесь в такое кино с бесконечными встречами и приветствиями с русскими, неграми и арабами — welcome back! — и я словно бы тоже вернулась туда, где мне рады. Я и правда немного вернулась домой, пришла в себя. Его присутствие делает эти дни чем-то очень простым и легким, каким может быть только такая форма безотносительных отношений. Даже захоти он, он не мог бы мне дать больше, чем дает сейчас, сам того не зная. Ничего не надо, кроме этого безбрежного чувства покоя и неспешности. Наверное, просто случайное ‘на одной волне’. Я жадно впитываю эти дни, ибо знаю —они недолго продлятся.
