Никогда не отворачиваться

26 февраля

‘Быть художником означает никогда не отводить глаз.’ — Акира Куросава

Я очень люблю ездить в город, потому что в движении я забываю все, что меня тревожит и вижу только то, что вижу. Море, лодки, пальмы, дорогу, встречные и обгоняющие мотобайки и лето, которое, кажется, сейчас во всем мире. В городе, где можно бродить по мизерным грязным улочкам в одиночку, говорить ‘hello’ здоровающимся с тобой незнакомцам, я вдруг осознаю, что счастлива.

Сегодня сидела в каком-то странном месте — то ли кофейня в гетто, то ли павильон для игры в домино — крохотные стульчики и столики; днем оно пустует и выглядит как заброшенный детский сад, откуда всех детей увезли в концлагерь, а время без них остановилось и все припало пылью и грязью, и солнечными лучами в этой пыли, и на столиках остался застарелый компот в кувшинах мутно-желтого цвета как сама знаешь что. И только кучка грязных стариков сидят у входа в павильон на скамеечках, курят и балагурят. И вот я зашла туда поискать кофе, в ожидании пока блок питания от моего умирающего компа вскрывали трое вьетнамских парнишек в мастерской напротив. Мне делают кофе со льдом в пластиковом стакане с трубочкой и ставят в пакетик, я покупаю еще две ужасных местных сигареты и сажусь так же у дороги на маленькую скамеечку.

И тут ко мне, оторвавшись от стайки своих, подходит оооочень старая и очень горбатая старуха в фиолетовом халате. Она ковыляет ко мне и наклоняется надо мной, заглядывая в глаза, и я, как всегда тут, не знаю, что это значит — то ли нужно дать ей денег, то ли она просто разглядывает белого человека, как все они. И версия ‘дать денег’ мне совершенно не нравится и кажется мне малодушным бегством от человечности, и она, склоненная и ужасная надо мной, внимательно смотрит мне прямо в глаза коричневым от загара морщинистым лицом. И на нем такие живые и смеющиеся глаза, что мне и в голову не приходит отвести взгляд. А она мяукает что-то как кошка на своем языке вопросительно, а я смеюсь и пожимаю плечами ‘я не понимаю’, и снова смотрю ей в глаза, и она снова мяукает, повторяя, но не тянет рук, и ничего в ней не говорит о попрошайничестве, а просто разглядывает меня глаза-в-глаза из под густой лохматой челки цвета ‘соль с перцем’, и смеется вместе со мной от моего непонимания ее мяуканья. И я просто смотрю на нее и вдруг беру за руку, за морщинистую, как это принято говорить, стариковскую руку с узловатыми пальцами цвета земли, и мне наплевать на то, что это штамп, и мне наплевать на ее страшный горб и на ненавистный мне фиолетовый цвет, потому что руки у нее, я вижу, точь-в-точь как у моей бабушки. И я ласково держу ее руку в своих и разворачиваю пальцы, и глажу, а в другой руке у меня торчит нелепая сигарета. А она смеется ласково, и хитро смотрит мне в глаза, и пыль и солнце вокруг нас, и я отпускаю ее руку с чувством, что вот теперь можно смутиться от ее пристального взгляда; а она ковыляет прочь и возвращается ко мне с кувшином желто-мутного компота. Нет-нет, говорю я и показываю на свой кофе.

И вот я сидела, позволяя ей рассматривать меня, и думала, что она — будто старая-престарая искореженная жизнь, в которой так много чужого и грязного, но если посмотреть ей прямо в глаза, то всегда найдется кто-то, кто от души предложит тебе компота.