pt.2 The Hell

С той самой ночи начнется кромешный ад, который продлится почти весь следующий год. Я не могла ни есть, ни нормально поспать. Мысли все время крутились вокруг того ужаса, что происходил со мной. И самое тяжелое было то, что мы продолжали иногда пересекаться — не специально, просто так выходило. Делали вид, что не знакомы, не смотрели в глаза. Я делала вид, что все хорошо.

Но это было ложью.

Мир рухнул в один момент и перестал существовать. Все время было очень больно. Старалась не рыдать на людях, но выходило совсем не всегда. Нужно было что-то делать.

Получила ключи от той самой квартиры. Нашла работу.

Вернула ему все вещи, которые смогла найти.

Удалила все фото.

Надеялась, что все еще будет хорошо.

Решила делать ремонт и переезжать одной.

Старалась не рыдать на людях, но выходило совсем не всегда.

Я безумно, безмерно благодарна моим друзьям, которые находились рядом, поддерживали все это время и вытирали мои бесконечные слезы. Жалели, но не позволяли совсем опускать руки. Просто были рядом в самые страшные ночи. Наверное, это очень важно, чтоб кто-то был рядом в самые страшные ночи.

А ещё я очень благодарна моей семье — родителям, брату и сестрам. Именно тогда я осознала, что именно семья будет со мной всегда, что бы ни случилось, как бы плохо ни было.

Папа помог с ремонтом. Вернее, делали мы его вдвоем. Вернее, почти все — он. Спасибо тебе, Папа. Он помогал мне, хотя я об этом не просила. Он настоял на новой электрике, ровных стенах, арке вместо входа в единственную комнату, реставрации паркета — и только сейчас я понимаю, как же он был прав.

С тех пор я рассказываю всем, что сделать достаточно неплохой ремонт с бюджетом в 1200 грн/мес — возможно (работа была перспективная, но начинала я все-таки со стажера). Было тяжело физически, мы работали только по выходным, каждые выходные, без выходных. Штробили, грунтовали, обдирали, гипсокартонили, ровняли, красили, клеили, без конца. Справились за 3 с лишним месяца.

Благодаря ремонту, работе и каким-то хлопотам несколько месяцев как-то смазались, прошли на одной ноте. Но, тем не менее, я все еще была в своем горе, жила в нем. Переезжать одной в ту квартиру было огромной, огромной ошибкой.

Дедушка умер, когда мне было 16, в тот момент, когда я очень в нем нуждалась. За пару лет до этого я узнала, что он не был мне родным, но это не имело никакого значения. Бабушка умерла у меня на руках спустя 2 месяца. А теперь я жила в их квартире. Все получилось очень быстро — я собрала пару коробок вещей, фикус, диван и кошку, и уехала. Диван и кошка ещё долгое время были моим единственным имуществом.

Теперь я была наедине со своим горем.

Дни стали долгими и одинокими. Работа приносила только страх и разочарование. Правильным решением в тот момент было уволиться — но я не могла, теперь у меня была квартира, коммуналка, ответственность. Заключённая в своих мечтах и иллюзиях, я не чувствовала себя ни живой, ни мертвой.

Я чувствовала себя в аду.

В голове все время была картина, что я человек, умерший на операционном столе — лежу в пустом помещении, одна на холодном металле, с открытой раной в груди.

Все это время я продолжала надеяться.

К тому моменту прошло уже порядка 9 или 10 месяцев после нашего расставания. У нас ещё были общие друзья и так вышло (естественно, я этого хотела), что мы начали раз в пару недель, а то и чаще, гулять на выходных в одной компании. Это были танцы ночи напролет, много выпивки, сигарет.

Наверное, у многих так было — ночь, на которую положено слишком много надежд. На мне было маленькое чёрное платье и говорят, я была очень красивой. И очевидно, очень наивной.

Конечно же, все пошло не так.

Я не выдержала его равнодушия, в который раз разбившихся надежд, каких-то блядоватых телок. Убежала — опять. Шла одна босиком вдоль магистрали, все в слезах, ночью, в маленьком черном платье. Не представляю, каким чудом тогда со мной ничего не случилось, хотя точно помню останавливавшиеся машины.

Я точно знала, куда иду.

В Запорожье очень высокие мосты. Всю жизнь мне было страшно и непонятно даже представлять такое. Однако в ту ночь я стояла на парапете и думала, что это конец. Больше не будет боли. Все наконец закончится.

Одна мысль меня держала — родители. Мои дорогие мама и папа. В тысячу раз большая боль обрушилась бы на них, если бы что-то случилось. Как же я могла такое допустить. Я поняла, что как бы плохо мне не было, им будет намного, намного хуже. Спустилась с парапета. Так же само, босиком, дошла сначала до острова, потом, уже утром, домой.

Через неделю все закончилось — внезапно, за пару ночей. Мне просто понравился другой человек. И боль отступила, побледнела, исчезла совсем. Все чувства исчезли внезапно, чтоб больше никогда не вернуться.

Жизнь снова была вокруг меня, во мне, я снова её любила. Было так хорошо. Следующие несколько месяцев были прекрасны — мы гуляли до ночи, смеялись, устраивали ночи Баккарди, готовили с сестрой гранолу и пончики, съездили в Крым к морю. Было так хорошо.

Одно огорчало тогда — странное неважное самочувствие. Непонятная слабость, вечная жажда, дискомфорт. А так как старшая сестра — врач, она была первой, к кому я обратилась. Оставалось еще пару дней отпуска.

До сих пор помню её обеспокоенный взгляд. Меня переодевали во врачебный халат, мы ходили по врачам, к разным специалистам, заведующим.

В конце мы узнали, что со мной не так. “Сахарный диабет Первого типа, тяжелая форма. Необходима срочная госпитализация”.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.