Клакёр говорит.

“Моооре” — старик растягивал слова и ставил точки хрипящими паузами, “сделать море своим зрителем еще не искусство, но уже ремесло. Море может стать вашим отражением, а может не оставить от Вас и следа”. Он барабанил костяшками по старой советской трибуне и его тонкие морщинистые пальцы словно терялись в текстурах потрескавшейся краски. Эти руки я помню до сих пор.

Клакёр (фр. claqueur, от фр. claque — хлопок ладонью) — профессия человека, который занимается созданием искусственного успеха либо провала артиста или целого спектакля.

Старик был моим другом. 40 лет назад он пришел к нам в театр и предложил купить его аплодисменты, для убедительности звонко хлопнув фалангами правой руки по раскрытой ладони левой. Тонкий театрал и психолог, он с удивительной точностью чувствовал зал, ловил настроение и угадывал мгновение, когда было нужно сделать свой “волшебный” хлопок. Зрители взрывались аплодисментами…

Теперь его сухие пальцы слегка дрожали, обвивая граненный стакан с коньяком. Старик выпивал четверть, закладывал дольку лимона под верхнее нёбо и продолжал: “Научитесь молчать наедине с морем. Хранить тишину, сомкнув губы и пережевывая мысли как камешки Демосфена. Молчать до скрежета зубов, до терпкой вязкости во рту, до полной потери собственного языка, лишая его даже мышечной памяти. Чувствуете? Теперь дышите…

Наш провинциальный театр быстро набирал популярность. Старик (в ту пору и не старик совсем) занимал центральные места в зале, разучивал партитуры со своей клакой и дирижировал невидимым спектаклем с нескрываемым удовольствием. Молодая любовница умело выдерживала накал зрительских эмоций, выкрикивая “Браво” и рукоплеская актерам в особо сложные “глухие” моменты пьесы. Особым талантом было, ловко подобрав атласное платье, резко вскочить с кресла, подняв в едином порыве соседей и через секунды заставить весь зал затаить дыхание…

“Теперь дышите. Диафрагма — новое сердце, отбивающее ритм вашего дыхания. Диафрагма впрыскивает кислород, наливает ваш голос низким и звучным тембром, задает речи уверенный и вызывающий доверие темп”. Голос старика не был менторским или пижонским. Хриплая, уставшая его речь зависала в воздухе сигаретным дымом и оседала в голове…

Лет 25 назад его роман с театром закончился. Его руки и голос купил мужчина в красном пиджаке, чтобы погасить звезду одной известной “примы” и зажечь молодое дарование, жену красного пиджака. Теперь хлопки раздавались невпопад, вырывались нервные смешки, а девушка в атласном платье могла покинуть зал во время спектакля, в едином порыве уводя своих соседей. Вот только мужчине в красном пиджаке прострелили голову. И город отвернулся от постаревшего клакёра.

Спустя годы его видели на площади во время митингов, он размахивал флагами несуществующей страны и хлопал “временщикам”. Он гнал людей на выборы, выезжая в регионы на стареньком “раф”, и ненавидел свой голос,вдребезги бьющийся о динамики громкоговорителя. И вот сейчас он — старик, окруженный своими учениками с курсов ораторского мастерства. И только он знает, что никакое это не мастерство, так, ремесленничество. А искусство — это “волшебный” хлопок, хлопок клакёра.

“Старооооость” — старик растягивал слова и ставил точки хрипящими паузами, “Старость — это когда море больше не отражается в твоих глазах”. Я запомню этот день, это синее небо, изумрудное море и его выцветшие глаза.