Анти ква Риат

Алёшка с трёх лет рос и воспитывался в детском доме — это были тяжёлые, наполненные унижением, болью чуть ли не ежедневных побоев и ненавистью к окружающему миру годы.

Но однажды по его детской улице, радостно искрясь, играясь, прошёлся солнечный лучик надежды на лучшую жизнь. Совершенно неожиданно, будто из сказки, появилась Ольга, женщина, которая захотела его усыновить. Прямо так, с ходу, заявила, не проговорив с ним и пяти минут:

— Хочешь буду твоей мамой?

И улыбнулась тепло, радостно, ласково, обещающе. Алёшка тут же растаял и полюбил её, — сильно-сильно, но как бы немного про запас: он ведь не знал ещё, что она из себя представляет, чем станет для него, что подарит ему. Но внутренне почувствовал — женщина с такой улыбкой вполне могла бы быть его мамой. Той, для которой он станет любящим, настоящим сыном.

Документы на усыновление оформили быстро, не прошло и полугода. Попутно, из разговоров с мамой Ольгой, выяснилось, что Алёшка заодно обретает и братьев с сёстрами, целых четырёх разновозрастных. Они все, тоже вызволенные из разных детдомов, жили в загородном частном пансионе. Без папы, но на деньги таинственного богатого благотворителя, который будучи сам бездетным просто творил добрые дела.

В тот же день, едва за спиной Алёшки схлопнулись скрипучие чугунные детдомовские ворота, они приехали в этот дом — большой, трёхэтажный, старый, но отреставрированный и модернизированный изнутри по последнему слову.

Мама Ольга провела быструю экскурсию. Первый этаж общий, с роскошной гостиной, игровой комнатой, библиотекой и столовой, с примыкающей кухней. Тут же Алёшка приметил большую, дубовую дверь в подвал, но на вопрос о том, что за ней скрыто, мама Ольга почему-то промолчала.

На втором этаже помимо личных покоев хозяйки располагались комнатки живущих в пансионе ребят, — странным, правда, показалось, что как раз во время осмотра все они отдыхали на сон-часе (хотя времени было всего-то полтретьего пополудни). На третий этаж не стали подниматься вовсе, по словам мамы Ольги «ничего интересного там нет, просто чердак со старым хламом».

К семи часам вечера ребята собрались на ужин в столовой, и Алёшка, наконец, увидел всех своих соседей по пансиону. Сашу, Костю, Риту и Марину как будто объединяло одно общее чувство невыносимой грусти и скорби, сквозивших и в тусклом выражении обращённых внутрь собственной души глаз, и в поджатых несчастных губёшках.

Неуловимо изменилась и сама мама Ольга. Она внезапно преобразилась в какую-то властную, жёсткую, неприветливую женщину, и бесполезно даже было искать в её лице отблески той самой улыбки, которой она осветила несчастную детдомовскую жизнь Алёшки. Любовь к ней притупилась и начала подтаивать…

— Дети, возьмёмся за руки и поблагодарим того, кто подарил нам возможность сидеть за этим накрытым к ужину столом. Константин, ты начинаешь, сегодня по часовой. У нас, как вы заметили, новенький, Алексей, он просто смотрит и запоминает, через пару дней уже нужно подключиться.

Тут у Алёшки щёлкнула мысль, что он попал в ещё более жёсткий передел, и расхлябанная, безумная по идиотской жестокости детдомовская жизнь, возможно, окажется милым раем по сравнению с тем, что ждёт его здесь.

Пока же, за скудно накрытым столом Константин забормотал какую-то полную ахинею:

— На ужин рыба, каша на завтрак, суп на обед, а полднику не бывать. За это спасибо и славься во свете, прими то, что готовы отдать. Еда — это пища, а пищу не ищем, принимаем, что даёт сама мать. Но мать — это мать, а почесть тебе, — всеблаженное Анть.

Мгновенно же дурацкое то ли заклинание, то ли молитву подхватила Рита:

— Мы знаем, что нужно, понимаем, что важно. Но не нужно удобно, неважно как вкусно, а главное — знать. Принимаем как должное, уважение — матери, вся любовь же — к тебе, могучее Анть.

После Риты со своими партиями выступили Саша и Марина, и в их шепотливой белиберде тоже особое место занимала мать и нечто загадочное, таинственное (но неизменно великое) под названием Анть — оно всегда появлялось в завершение «молитвы». Прислушиваясь к сбивающимся в стихотворном ритме строфам, Алёшка сохранял в лице невозмутимость, как бы соглашаясь с тем, что всё происходящее вполне нормально и разумно. Хотя в душе вызревала смутная догадка, — пахнет тут, кажется, странной, непонятной сектой, главенство в пантеоне которой возложено на это самое Анть.

Ритуальная часть закончилась, и сидящие за столом приступили к еде — в полном молчании, не нарушаемом даже мамой Ольга. В тарелке среди развалин отваренной картошки и правда покоились кусочки какой-то рыбины, к основному блюду полагался сладкий чай и кусок скромного, кажется, отрубного хлеба. Интересно, а на завтрак — действительно каша, в обед — исключительно суп, и всё это без изменений день изо дня, как в молитве?

Тот, первый вечер в пансионе, прошёл уныло, — после ужина все, повинуясь приказу мамы Ольги, разошлись по своим комнатам. Алёшка хотел позадавать вопросы, — и маме Ольге, и ребятам, — но эта попытка была мгновенно пресечена отповедью:

— Все вопросы завтра, на терапии, сейчас — спать.

В алёшкиной комнатке делать было нечего, кроме того, чтобы действительно спать. Кровать с довольно сносным, свежим бельём, пустой стол, стул, на стенке — полочка, в углублении которой покоилась большая кожаная тетрадь с ручкой. И… всё, спартанцы бы восхитились этим утончённым стилем пансионного аскетизма.

Минут через десять после того, как Алёшка тоскливо обосновался в комнате, снаружи с явственным щелчком провернулся в дверной скважине ключ. Пару мгновений спустя погасла и лампа, упакованная в оранжевый плафон, — свет, видимо, отключала снаружи мама Ольга.

Заснуть он в ту ночь не мог долго, — уже представлял и прикидывал примерный план побега из этой странной, дикой тюрьмы.

Сбежать, впрочем, как оказалось, было сложно, практически невозможно. Это Алёшка понял в следующие дни. И дело даже не в громиле дяде Ване, который ежедневно, вплоть до ужина дежурил у единственной, ведущей на выход из дома двери. Просто сам распорядок жизни для всех них, детей, был составлен таким образом, что практически ни минуты они не оставались в одиночестве или в компании друг друга без надзирателей. Распорядок был одинаковым на каждый день, железобетонным, вообще не меняющимся, — за исключением субботы и воскресенья, когда разрешалась часовая прогулка во дворе.

С утра — скудный завтрак, составленный ровно из того рациона, который проговаривался в обязательной застольной мицве. Каши с супами, правда, чередовались по содержимому в тарелках. Были и манные, и овсяные, и гречневые, политые молоком, были скудные солянки, какие-то вяло разведённые капустой и клёцками жидкости, реже — борщи. Вечерний отварной картофель иногда заменялся пустым рисом или макаронами, но рыба вальяжно обреталась в тарелках всегда.

К однообразию в еде привыкнуть было несложно, утомительным казалось однообразие жизни.

Утром, после завтрака, в гостиной собирались на обязательную терапию, во время которой мама Ольга зачитывала какую-нибудь поучительную историю или стих. По мотивам услышанного каждый из детей должен был высказаться, притом так, чтобы показать понимание благочестивости мысли или намерений главного героя истории. Дальше все по желанию высказывались насчёт закона или просто задавали вопросы, отвечать на которые тоже по желанию могли все остальные.

Собственно, эти-то два часа ежедневной терапии наряду с прогулками выходных дней и мицвами, расцвечивали хоть как-то серость пансионной жизни. Поскольку давали призрачную видимость в свободе высказывания, вольномыслия, действия, ограничиваемых разве что рамками затрагиваемых тем и ритуалов.

Главной темой, так или иначе, оказывался закон. Как понял Алёшка в первые два дня, законом было прежде всего само понятие Анть. Что оно из себя представляло никто в точности не знал, но цель-то терапии заключалась как раз в попытках объяснения его сущности. Об этом прямо заявляла мама Ольга перед началом каждого сеанса, но никогда она не говорила кто насколько близок к истине в своих догадках.

Размышления ребят были разными. Вот так, например, разглагольствовал Костя:

— Анть — это то, что светит изнутри. Это наши хорошие мысли, наши добрые помыслы, наши позитивные пожелания. Я поблагодарил маму Ольгу за заботу, и это Анть.

А вот так высказывалась Марина:

— Анть — это весь мир вокруг. Солнышко, птички, небо, люди, пансион составляют вместе Анть.

Рита дирижировала приземлённой, бытовой конкретикой:

— Гречневая каша на завтрак очень вкусная. А без Анть она была бы не такой вкусной. Также и со всем остальным, значит — Анть улучшает каждую вещь в жизни.

Саша, мальчик более умный, иногда в размышлениях вступал на скользкую почву откровенного вольнодумства, и тогда Алёшке чудилась лёгкая гримаса недовольства в лице мамы Ольги.

— Наверное, всё, что мы совершаем тоже относится к Анти. И хорошее, и плохое. Поэтому, если я подумал или совершил что-то плохое — это Анть.

На уточняющий вопрос мамы Ольги о том, что же он сделал плохого, Саша отвечал уклончиво, говорил, что пока ничего, но в мыслях иногда раздумывает о чём-то неважном.

Алёшке вся эта размазываемая изо дня в день словесная каша представлялась полной ахинеей, и он просто выдумывал свои варианты от балды, заворачивая в обёртку Анти всё что угодно (а в фантазии ему было не отказать).

Удивительное дело, но свободная трактовка понимаемого всеми по-разному закона «разрешала» детям придумывать себе и различные отступления от распорядка или откровенные шалости, которые обозначались мицвами. Каждая одобренная мамой Ольгой мицва тут же становилась ритуальной, обязательной к исполнению для того, кто её придумал (но другим запрещенной).

Так, Рита каждую среду перед сеансом терапии раздевалась догола и, пританцовывая в гостиной, напевала какие-то бессмысленные слова. Костя по пятницам мог совершенно безнаказанно лупить и издеваться над отдельно выбранной им жертвой. Саше раз в две недели, в случайный день, полагались вкуснейшие изысканные блюда с десертом — на завтрак, обед, и ужин (и уж этой мицве в душе завидовали все, даже, пожалуй, мама Ольга, которая всегда ела то же, что подавали детям). Марине по понедельникам разрешалось читать выбранные из библиотеки книги — абсолютно любые.

У каждого в моральном арсенале числилось по нескольку таких особенных, индивидуальных мицв, и только для него, Алёшки, пока ещё ничего одобренного мамой Ольгой не было. Придумывать ритуалы разрешалось в послеобеденный сон-час. Точнее, здесь опять перед каждым стоял выбор — либо поспать, либо, достав с полочки тетрадь, что-нибудь описать, поразмышлять на тему последней своей мицвы. Либо же — сделать письменную заявку на новую придуманную мицву.

Одобрение ритуалов, как понял Алёшка, случалось крайне редко — раз в год что ли? Но обычно все безумные, дикие фантазии после прочтения перед собравшимися на терапии отклонялись.

Алёшка смутно догадывался о предназначении одобренных мамой Ольгой обычаев. Цель, видимо, в психологической разгрузке живущих, по сути, в тюрьме детей. Каждую придумываемую мицву мама Ольга обсуждала отдельно, навещая их в часы послеобеденного отдыха. Так, она, к примеру, допытывалась до Алёшки по поводу его желания устроить по четвергам день поцелуев с Ритой, а по вторникам — с Мариной. Долго разговаривали и про амбала Ваню, — чисто ради стёба Алёшка замахнулся на разрешение отвешивать поджопники и подзатыльники дежурившему у двери сторожу. Но всё это (и подобное) неизменно отклонялось — мама Ольга говорила, что Алёшка до сих пор не въехал в закон Анть, потому его фантазии никуда не годятся.

Алёшка действительно не въехал, и, честно говоря, въезжать не собирался. Все эти дурацкие забавы и послабления в режиме тюремного пансиона его мало занимали. И мысли в основном были заняты вожделенным побегом. О нём он думал и днём, и ночью, даже в момент наскоро прочитываемых застольных мицв, которые у него отскакивали от зубов уже через неделю. Но чем больше думал, тем чаще ловил себя на отчаянно депрессивной мысли — вырваться не удастся. Поскольку всегда и всюду следовало за ними всеми око взрослых надзирателей, — помимо мамы Ольги и привратника Вани в доме жила кое-какая прислуга, единственная цель которой, кажется, состояла в том, чтобы ни на миг не упускать из виду ребят. Контроль был настолько плотный, что у Алёшки нет-нет, да и мелькала уже безумная мысль — подхватить какой нож с кухонного стола, а дальше кромсать и резать, рвать даже хотя бы этих убогих Сашу-Риту-Костю-Марину — лишь бы уже что-то поменялось вокруг.

Ещё его мысли занимал тщательно оберегаемый от детей подвал и третий этаж. Что там-то такое интересное скрывается? Мицву на посещение и того, и другого помещения мама Ольга, конечно, забраковала, и тем навязчивее, назойливее крутилась мысль о взломе с тайным проникновением в эти запретные зоны.

* * *

И вот однажды, в зловещую ночь, когда в окошко тоскливо подвывающим ветром билось сентябрьское дождливое ненастье, случилось неожиданное.

После отбоя Алёшка маялся бессонницей, в тысячный раз прокручивая внутри, придумывая успешный способ побега. Неожиданно в минуту подуспокоившейся снаружи стихии явственно отщёлкнула задвижка замка — так же, как она прищёлкнула с час назад, под ключевой прокруткой властной руки мамы Ольги.

Алёшка притаился — ожидать в пансионе можно было многого, хотя до этой ночи ни разу ещё ничего не случалось выступающего за рамки привычной скуки расписания. Прошло целых пять минут полной неизменности в комнатной обстановке, и только ветер за окошком свирепствовал ещё больше.

Теряясь в догадках, — действительно освободился путь на выход, — он приподнялся в постели, высматривая в комнатных сумерках хоть малейшее изменение положения двери, но она не подавала ни единого признака жизни. Что ж такое, неужели почудился проворот ключа в замочной скважине? Надо проверить.

Накинув рубашку, он встал, прокрался на цыпочках и аккуратно, словно ухватывая раскалённую сковороду, взялся за ручку. Поднажал, и дверь неожиданно поддалась, чем безумно напугала. Замирая сердцем в полыхающих волнах страха, Алёшка высунул голову в коридор — никого.

Но в то же время что-то было там странное, выводящее за рамки привычного… Повернув голову, он понял что, и оттого похолодел изнутри ещё больше: в дальнем конце, под самым окошком, лежало на полу пятно лунного мраморного света.

Алёшка и не желая, но повинуясь зову колючего, цепкого, запредельного любопытства, выскользнул в коридор, пошёл к пятну. Оно гипнотизировало, увеличивалось по ходу приближения в размерах, а в какой-то момент трансформировалось, заиграло красноватым оттенком, размочившим молочную бледность кровавой тусклостью.

Где-то в глубине окутавшего его полного безмыслия, Алёшка ощущал невозможную абсурдность существования этого пятна. Потому как за окошком второй день уже бесновалась непогода, не дававшая в обложенном облаками небе проблеска даже для солнца. И какой уж тут лунный свет, если до сих пор слышен был там, позади, из его комнаты, глухой, далёкий рокот ненастья.

Подойдя и опустившись на четвереньки перед странной красноватой белесостью пятна, он замер, боясь поднять глаза к окошку, — там ведь будет что-то безмерно пугающее, на что смотреть просто опасно. Но даже поддавливающий страх, конечно, не остановил, взгляд Алёшки сам по себе, невольно прыгнул вверх…

Он увидел во мраке глухой ночи огромный, на полнеба, шар совершенно чужой Луны, а рядом верным спутником висел ещё и шар поменьше, — красный, подрагивающий, в быстром движении по оси которого крутились какие-то далёкие вулканические наросты.

Завораживающее, величественное зрелище совершенно покорило Алёшку, и он, сам того не сознавая, потянулся к окошку, заглянул полностью в мир, лежавший по ту сторону. Но не углядел кроме этих двух шаров вообще ничего, будто это был вид не с высоты дома, а откуда-то снизу, с земли — в вышину.

Алёшка не помнил сколько так простоял, наблюдая, совершенно погрузившись в красоту странного и завораживающего мира, как вдруг из оцепенения его внезапно вывел зловещий, какой-то клекочущий звериный рык. От этого звука по телу пробежала волна озноба, и он развернулся от окна в сторону коридора. Сам коридор был также пуст, но кое-что всё же поменялось — в противоположном конце залегала на лестнице прозрачная полоса другого смутного света. А лестница вела на третий этаж пансиона, в закрытую от чужих глаз мансарду.

Осознав самого себя заново, вспомнив о том, кто он и где находится, Алёшка понял, что свет на лестнице — это своего рода приглашение подняться наверх, дверь там сейчас открыта. И несмотря на то что звериный, мерзкий рык тоже исходил оттуда, надо подниматься. Уж если что-то и случится ужасное, то и пусть, зато он узнает, проникнет в тайну третьего этажа.

Шаги давались тяжело, примерно так, как в тех кошмарных снах, когда ноги при беге утопают то ли в расплавленном пластилине, то ли в бескрайнем поле ваты, и ты несмотря на яростные усилия просто перетаптываешься на месте.

Тем не менее в какой-то момент Алёшка оказался у лестницы, и сделал первый шаг наверх. Затем второй, третий, — переступал также медленно, с усилием, не поднимая глаз, словно оттягивая момент погружения в ещё один непонятный и наверняка страшный (со звериным рыком-то!) мир.

В какую-то секунду мелькнула мысль о том, что это ему действительно всё снится, но уж сильно натуральным, детализированным сон был, без обычной нелогичности и мгновенных перескоков в немыслимые стороны сюжета.

Дверь наверху распахивалась приглашающим зевом, из которого веяло жестоким морозом. Мгновенно изо рта пырснул пар и запершило в горле при вдохе. Запахнувшись поглубже в рубашку, Алёшка переступил порог и замер в жутком оцепенении.

А замереть было от чего — тут, в царстве ледяного морга, свисали из-под крыши спелёнутые чем-то клейким детские мумии. В полной тишине десятки коконов покачивались и кружились, как будто вытанцовывая в странном, нелепо-одиноком вальсе смертельного безумия.

Алёшка, подрагивая от сковывающего холода, всматривался в ближайший кокон. Руки маленького мальчика были изогнуты в неестественном, как будто молитвенном жесте, но самое страшное таилось в его взгляде. Отчаянном, просящем, умоляющем, заледеневшем в вечной агонии душевной боли. Это был взгляд мученика, который уже догадался, что в избавлении от страдания ему отказано…

И неизвестно сколько времени прошло до того момента, как насквозь окоченевшего Алёшку вдруг выдернул из сомнамбулического состояния оглушительный раскатистый рык. Моргнув ресничным инеем, Алёшка потянулся взглядом в дальний угол, откуда исходил яркий. будто галогенный свет.

Так и есть, оно медленно выворачивалось оттуда — отвратительное, огромное, чавкающее полуметровыми жвалами насекомое. Описать его словами Алёшка вряд ли бы смог, но он мгновенно ухватил в этом облике поразительно отталкивающую мерзость. Она исходила и от уродливо искривлённых конечностей, и от блукающих в разные стороны ядер бесчисленных глазок, и от каких-то мясистых, подрагивающих противно бугорков. Это было не просто чудовище, это было отвратительное нечто, непонятно где, кем, как и с какой целью порождённое.

Оно, негромко порыкивая, приближалось, обдавая Алёшку горячим смрадом, а потом, когда он попытался промёрзшими, вросшими в пол ногами сделать шаг назад, прыгнуло.

Наступила тьма.

* * *

Тьма заслонила собой абсолютно всё, она продолжалась и продолжалась, казалось, бесконечно. Алёшка даже не сразу понял, что он уже вывернулся из состояния беспамятства, стал тем, кем он привык себя ощущать, — мешала эта самая тьма. Она наполняла собой весь внешний мир и поселилась внутри настолько, что в какой-то момент заместила собой его человеческую личность.

Но потом каким-то образом сознание Алёшки победило и, по крайней мере в сознании, тьма рассеялась. Он собрал себя по кусочкам, вспомнил всю жизнь до момента встречи с насекомым, но дальше продвинуться не смог.

Несомненным было то, что он по-прежнему жив, и судя по всему не покалечен (хоть в голове и ясно вставала картинка раскрюченного в подлёте к нему насекомого с подрагивающими в предвкушении жвалами).

Алёшка попробовал встать и удивился ощущению несвободы в правой ноге. Звук звякнувшего металла подсказал, что движению мешают кандалы, в чём он тут же удостоверился, нащупав в темноте холодную поверхность оков. Значит, теперь он узник в буквальном смысле слова?

Но как? Что произошло после встречи с монстром и где он вообще находится? Ответы на вопросы мог бы дать тот, кто нацепил на ногу ставшие мгновенно ненавистными оковы, и остаётся только ждать встречи с ним.

Алёшка долго перебирал, копался в памяти, пытаясь нащупать хоть какие-то отсветы воспоминаний, но было бесполезно.

Бесплодные попытки незаметно, сами по себе перетекли в вязкий, бредовый сон, в котором он, кажется, таки вспоминал, что произошло. Там насекомоподобное чудовище подхватывало его тело жвалами, но исключительно ради того, чтобы вспорхнуть, взлететь ввысь, и, выбравшись из мансарды, вспорхнуть вверх. В какой-то момент Алёшка, в восторге разглядывающий мир из-под облаков, понимал, что он на самом деле летит на оранжевом дружелюбном крокодиле, и впереди хорошее — возвращение к маме, к его настоящей маме, которую он ведь знать не знал, и видеть никогда не видел. Крокодил уже подныривал под крышу какого-то сельского пряничного домика, вынутого будто бы из иллюстрации той единственной книжки сказок, которая была доступна детдомовским детям для чтения.

Затем крокодил растворился, исчез, а Алёшка ощутил себя сидящим на стуле в единственной комнатушке дома. Он с тревогой всматривался в резные наличники входной деревянной двери, повторяющей дверные узоры его пансионной комнаты, — вот-вот кто-то должен прийти. Это было очевидно, поскольку лёгкий, едва осязаемый шелест листвы постепенно нарастал, набирал силы, крепчал, превращался в громкий шёпот, круживший словами:

— Анть приходит и уходит. Анти остаётся. Анть всегда, везде и ровно. Анти место только тут. Анть со смыслом или без. Анти цель не видит. Анть без Анти, Анти в Анть, остаёмся горевать…

Этот бесконечный, бессмысленный шёпот уже полностью завладел проснувшимся Алёшкой, — он окружал его невидимой гирляндой, завораживал, закручивал, заморачивал, путал… но не пугал. Хоть и по-прежнему не видевший в окружающей тьме даже своего тела Алёшка чувствовал, — шёпот беспредметен. Не имеет он формы. Навязчивость словесной белиберды можно было бы списать на слуховую галлюцинацию, но почему-то зрела уверенность, что не всё так просто объясняется…

Шёпот замер, исчез при звуке провернувшегося где-то вблизи ключа. Заскрипела дверь и тут же болезненно мызнул со всех сторон свет, заставивший зажмуриться.

А когда, моргая, щурясь, Алёшка пригляделся к окружающему миру, то увидел перед собой маму Ольгу. В одной руке она держала поднос с какой-то едой, а в лице её он считал смесь доброго благодушия с любопытством.

— Ну что, очнулся?

Подтверждать очевидное смысла не было, — он просто кивнул.

Мама Ольга поставила поднос на столик, и только тут Алёшка быстрым, вороватым взглядом осмотрел окрестности. Место заточения, скорее всего, находилось в подвале, поскольку вверх, к двери, вела небольшая, в пять-шесть ступенек, лестничка. В самом помещении помимо стола, стула и щитовой махины электрогенератора, ничего не было. Только из бетонных бугристых стен выступали кое-где штыри, в одном из которых закреплялись металлические звенья его кандалов.

Мама Ольга, конечно же, заметила этот быстрый перегляд:

— Алёшка, ну же, ты ж хотел кажется, побывать в подвале, — вот… Нравится?

Он помотал головой, и задал единственно важный для себя вопрос:

— Почему ты заковала меня? Это в наказание за…, — и тут он споткнулся, поскольку не сразу сообразил, как описать встречу с насекомым, — за… ночную прогулку?

Мама Ольга улыбнулась, — ласково, обаятельно, той самой чарующей улыбкой, которая положила когда-то начало их взаимной любви.

— Ну что ты, глупыш, сама по себе прогулка ничего не значит. Это ерунда. Важно, что он выбрал тебя. И выбрал правильно, раз ты остался в живых.

Алёшка вздохнул, кажется, начинаются старые-добрые пансионные загадки. Впрочем… уж не имеет ли она в виду выбор того самого насекомого?

И по его стрельнувшему догадкой взгляду мама Ольга поняла, сама же ответила на незаданный вопрос:

— Да, я говорю про него. Его имя Анти. Анти из мира Анть. Дурацкие для нас названия, но вот так. Тебе повезло, мальчик, ты помог ему выбраться оттуда, и это… ну как бы большая честь… Хотя я не знаю, что он сам чувствует…

Она тяжело вздохнула и продолжила, разговаривая больше сама с собой, чем с ним:

— Я его даже не видела, вживую. Никто не видит до перехода, кроме вас, детишек. Страшный он, да, Алёшка?

Он глядел на неё, всматривался в глаза, пытаясь понять насколько серьёзна вся та история, в которой, очевидно, ему уже отведена немаловажная роль. Но насекомое-то действительно было, это не сон, не бред, получается, и всё сейчас происходящее — тоже наяву.

Алёшка решился спросить ещё об одном важном, уж если такой разговор по душам пошёл.

— Где оно сейчас?

Мама Ольга спустя пару секунд рассмеялась. Сначала потихоньку, радостно, но быстро этот смех переметнулся в какой-то истеричный, пугающий, безумно-плачущий клёкот. Успокоившись, она пододвинула столик с подносом поближе — так, чтобы он мог дотянуться.

— Всё, Алёшка, прощай. Моя миссия выполнена. Я не знаю как будет дальше, но с тобой мы, наверное, больше не увидимся. Ты был… интересным что ли, мицвы прикольные придумывал, хотя зачем вся эта ерунда? Я ж самого начала чувствовала, что он тебя выберет. Есть в тебе что-то необычное,странное, и уже нечеловеческое, да и твой интерес к мансарде. Не ошиблась насчёт тебя, получается… Свет я выключу, но до еды ты и так спокойно дотянешься, если захочешь. Прощай, милый Алёшка.

Она наклонилась, чмокнула его в щёку и, развернувшись, в одно мгновение взбежала по лестнице. Видимо, действительно попрощалась, крепко, — перед тем как хлопнуть дверью даже не обернулась.

Свет погас, и снова накатила тьма. В ней было гораздо больше загадок после разговора, она просто полнилась ими, а ответы… Ответы сами придут, ждать, наверное, осталось недолго.

И вот уже слышится подступающий гул того единственного голоса, который рождался внутри него, но и одновременно окружал, наполнял всё вокруг. Уже не шёпот, а именно голос, рассказывающий Алёшке историю.

* * *

Я Анти, Анти ква Риат. Что значит — Анти, рождённый в одиночестве. Я жил и буду жить очень долго. В одиночестве. От одиночества не спасают ни Юя, ни Яю. Они просто бессмысленно вертятся вверху. И кроме них тут ничего. И никого. Давно уже ничего и никого.

Жаловаться на одиночество нельзя. Оно — моя суть. Я же рождённый в одиночестве. Анть знает зачем так. Хотя мне временами непонятно. А временами понятно. Но я потом забываю почему так нужно. Значит — оно не нужно. В этом сила и мудрость Анть. Знать только то, что нужно. Об остальном догадываться.

Я догадываюсь, что Анть справедливо. Оно дало место обитания, но лишило цели. Так, наверное, правильно.

В этом месте нет ничего. Абсолютно. Только Яю и Юя всегда проползают в вышине. Они мои друзья, хотя от одиночества эта дружба не спасает. Такая странная дружба. Которую я только выдумал.

Я просто хожу туда и сюда. И что-то ищу. Хотя знаю, что ничего нет. В этом милость Анть. Которое придумало меня, дало мне способность узнать про него. И научило наблюдать, научило определять всё вокруг. Научило знать некоторые вещи. Научило понимать, что знать почти нечего.

В какой-то момент что-то происходит. Я замечаю впереди новое. Оно светится, и это ярче отблеска Яю. Я осторожно подхожу, вижу внутри света незнакомое. Оттуда изливается Анть, это чувствуется. Оно там сильное.

Новое пугает. Я бегу, я лечу, я убегаю. Но ненадолго. Потому что это тоже Анть. И это самое интересное Анть, которое мне когда-либо встречалось. Возвращаться тревожно, но нельзя не вернуться.

Я долго наблюдаю, но там ничего не происходит. В этом свете темнота, а что за ней непонятно. Главное, что Анть оттуда по-прежнему исходит. Сильное, мощное, вдохновляющее.

Я хочу туда. И я делаю шаг в свет. Затем ещё. Проваливаюсь внутрь, в ничто. Вокруг темно, пахнет Анть. Здесь Анть оглушает множеством запахов и звуков. Ощущать их — удовольствие, которое я никогда не испытывал раньше. Но удовольствие недолгое. Потому что я снова лежу посреди привычной пустоты, и в вышине проплывают Юя, Яю.

Я долго ищу этот свет потом, но не нахожу. Анть вокруг молчит. Теперь для меня это мёртвое Анть. Ведь есть другое. Которое бурлит запахами и звуками. Где оно?

И однажды я снова его нахожу. Оно переливается светом, манит. И сразу же провалившись в него, чувствую желание остаться тут навсегда. Но опять оказываюсь там, где одиночество и ничего нет.

Теперь я знаю, что Анть опять откроется светом. В котором есть запахи и звуки. Надо немного подождать. И я жду, и я дожидаюсь.

В этот раз я изучаю темноту в глубине света. Понимаю, что там есть кто-то ещё со странным запахом. И это не запах Анть. Это запах страха.

Следующие времена я посвящаю изучению темноты. И вижу, что в ней появляются существа. Сначала они кажутся уродливыми и неприятными. Но потом я привыкаю к их формам. Конечности снизу, конечности по бокам. Сверху смешной нарост с двигающимися формами плоти. Очень странные существа, но ничего особо ужасного.

В какой-то момент я чувствую, что хочу стать одним из этих существ. Потому что я им завидую. Они живут в мире ошеломляющего запахами и звуками Анть. А я всегда возвращаюсь к Юя и Яю.

Проходят времена, и я пытаюсь перевоплотиться. Но безуспешно, снова возвращаюсь обратно. Впереди ещё много попыток. Но безуспешных. Обидно, обидно настолько, что каждое новое, неудачное, не принимающее в себя существо я подмораживаю.

Я знаю, что дело в этих существах. Они ведь несовершенны, их Анть создало ради насмешки над самим собой. Они глупые, хрупкие, болезненные, трусливые, и именно этим прекрасные. Маленькие смешные существа, которые болтаются в темноте подмороженными. Символы моих неудачных попыток вырваться из одиночества.

Но всякая неудача при упорстве духа рано или поздно превращается в удачу. Это мне доказало Анть.

А случилось всё так. В очередную вылазку в темноту за светом я увидел новое существо. Но сильного страха в нём не почувствовал, было другое.

Я не сразу понял что. Только прислушавшись, принюхавшись, приглядевшись, понял — оно звало. Оно манило. Оно готово было отдать мне себя.

И в полном восторге я взметнулся, вскинулся над существом. Но не подморозил, а воссоединился с ним. Существо не сопротивлялось, оно приняло меня, но для полной победы нужно было освоить его изнутри и снаружи. Я начал это делать сразу же.

* * *

Алёшка чувствовал, что постепенно уплывает и растворяется. Анти ква Риат уже здесь, он был темнотой, разъедающей и снаружи, и изнутри.

Но в этой тьме одновременно и свет обновления. Свет другого восприятия, восприятия по-новому окружающего мира. Анть вокруг начинало искриться и переливаться мириадами оттенков ощущений, запахов, звуков, и это было всё безумно вкусно.

Анти вырастал всё быстрее и даже ноющая, тупая, подступающая ото всюду боль, звучала невообразимой симфонией красоты и ликования.

Боль жёсткими цепями скрутила все тело, нестерпимая, горючая, огненная, но это была радостная, светлая боль умирающего в муках существа. Его кожа начала отслаиваться кровавыми кусками, ошмётками, кости хрустко лопались, ломались, череп со всхлюпом раскололся.

А во всю сторону уже лезли ростки ещё более прекрасного и совершенного по форме Анти. Мне пришлось оставить внутри себя нового розовый сгусток ноздреватой плоти с соцветиями нейронов — то, что управляло существом. Я просто встроил это в свою нервную систему, чтобы не потеряться в том мире, в котором мне предстояло жить.

Всё обновление заняло… пару минут. Да, именно, пару минут, если оценивать время в человеческих параметрах. Теперь остаётся двигаться и изучать совершенно незнакомый, чудесный, приятно возбуждающий Анть, который дарил столько невероятных ощущений.

Я пополз по направлению к выходу из… подвала. Что такое подвал и почему надо ползти к двери я не понимал, просто пользовался всплывающими подсказками оставшегося мне в наследство от… человеческого мозга.

Пансион был неинтересным местом, и жили тут хоть и разные существа, но какие-то болезненные, ущербные, в которых даже Анть едва отражался тусклым мертвенным светом. Тут скучно, поэтому, подморозив для острастки какого-то Костю на виду у всех остальных, я выломал железную дверь и вырвался наружу.

А там утонул в обилии и многообразии Анть, слов для описания которого не было в человеческом мозге. Раздавленный, подавленный лавиной атакующих отовсюду ощущений, я кружил из стороны в сторону, валился набок, мычал, постанывал. И одновременно впитывал, вживался, приспосабливался.

Когда же мир вокруг оформился во что-то более или менее понятное, я встряхнул крыльями, оправил их, и стал подниматься. Глядя на то, как внизу постепенно расплывается в дымке безликий дом с заросшим зеленью двориком, и уже растворяясь в безумии новых ощущений полёта, я запел — громко, пронзительно, с воодушевлением.

Это была песнь во славу нового мира, в котором я стану единственным царём, отныне и навсегда.