Интервью с Майклом Суэнвиком

Сокращенный вариант

Любимая фотография Суэнвика. By Beth Gwinn.

Многие фаны, включая меня, обожают книгу Суэнвика «Дочь железного дракона». Книга превзошла все ожидания, даже не смотря на плохие отзывы многих критиков, утверждавших, что она не подходит подросткам из-за ужасных персонажей, обилия секса, наркотиков и прочего рок-н-рола. И конечно злодеистого Меланхтона — железного дракона. Он как сатанинский алтарь, на который приносят в жертву всех простаков, пока главная героиня пытается починить его.

Будучи фэнтезийной историей с сильно выраженными нф-элементами, «Дочь железного дракона» читается лучше большинства киберпанка, поскольку она не устаревает подобно многим нф/фэнтези. Знаменитый писатель и редактор Джон Клют даже назвал роман анти-фэнтези — историей, которая работает вне стандартного «добро против зла», героического и благородного штампа, который мы видим в большинстве фэнтези и даже нф.

Здравствуйте, Майкл! Мы все очень любим вашу «Дочь железного дракона» и были в восторге, когда вы согласились дать интервью. Где-то в начале 90-х, когда киберпанк начал вырождаться, вы решили написать нф-роман с элементами фэнтези, потому что, цитирую: «Недавний поток ничем друг от друга не отличающихся фэнтезийных трилогий поразил меня так, как если бы я обнаружил, что лес, где я играл в детстве, срубили и строят там какой-то паршивый супермаркет». Вы хотели сделать собственный роман, выбивающийся из ряда других произведений. «Дочь железного дракона» стала причиной раскола в нф-фандоме и навсегда вошла в его историю.

Мы знаем, что должна выйти третья книга в этом мире. Могли бы вы немного рассказать, о чем будет «Мать железного дракона»?

Героиней «Матери железного дракона» станет Кейтлин из Дома Святой милости, пилот дракона и получеловек. Возвращаясь из своего первого рейда похищения душ, героиня обнаруживает, что в ее голове теперь живет пожилая женщина из нашего мира. А затем ее обвиняют в убийстве собственного брата. Какие варианты, кроме как взорвать своего дракона, украсть мотоцикл и податься в бега?

Книга будет о лжи, смерти, точках зрения на историю и матерях — и почему мы не можем без них жить. А дальше, роман становится очень, очень запутанным.

Возможно это будет первое фэнтези, где произойдет рождение локомотива.

У кого вы учились планировать и создавать книги? Ваш знаменитый, похожий на собрание мозаики, подход родился под влиянием Гарднера Дозуа и Джека Данна, которые помогли переписать ваш первый рассказ? Какие еще навыки вы взяли от других писателей, к примеру у Джина Вулфа и Урсулы Ле Гуин?

Никогда не видел чтобы Джек или Гарднер использовали диаграммы. Они научили меня гораздо более важной вещи: как должна ощущаться история и как сменить собственную точку зрения, чтобы сюжет совпадал с этим ощущением. Перед тем, как они мне это показали, я просто ляпал слова на бумагу. После этого, я начал создавать истории.

Чему я научился у Ле Гуин, Вулфа и сотен других писателей, которые были бы потрясены, если бы узнали, что я вообще о них слышал, что каждая история — новый вызов и должна быть написана по-своему. Иногда, чья-то манера рассказа дает вам нужный шаблон. А иногда вам приходится самому его находить.

На случай, если кто-то читает это с надеждой найти писательские приемы: сложней всего писать простую историю, которая начинается с начала, продолжается без флешбеков, ответвлений и других трюков, и подходит к своему закономерному концу. Вам придется написать много гораздо более сложных рассказов, чтобы суметь написать простой. Но когда вы научитесь этой простоте, все, что будет дальше, каким бы инновационным и закрученным оно ни было, будет гораздо проще писать.

Вы всегда занимались планированием при работе с романами или повестями? Когда-нибудь писали «налету»? Или ваши рассказы тоже тщательно конструируются?

Диаграммы и планирование, это инструменты, которыми я пользуюсь, если у меня трудности с пониманием куда должна двигаться история. Естественно, я пользуюсь ими гораздо чаще в романах. Идея для рассказа «Привет, — сказала Палка» пришла ко мне в пятничный вечер, когда я слушал чтения друга. Я начал писать следующим утром, сразу после завтрака, и отправил его по электронной почте в 14:30. Ни диаграмм, ни плана, никаких проблем. И он попал в список Хьюго! Если бы каждый рассказ давался так легко, я был бы очень счастливым человеком.

Но у меня есть уйма полунаписанных рассказов, ждущих, когда я их доработаю. Самый старый — Робот — начинался как способ применить пару неиспользованных идей из «Поединка», который я писал с Уильямом Гибсоном больше тридцати лет назад. В нем есть крутые вещи. Каждые несколько лет я собираюсь его выбросить. Но потом снова его просматриваю и он оживает, и я начинаю убирать неудачные места и добавлять новый материал. Если когда-нибудь его закончу, это будет подарок из прошлого, взгляд во времена рассвета киберпанка.

Вы предпочитаете писать провокационную прозу? Вы любите читать и писать про надломленных персонажей в нуарном антураже?

Когда вышла «Дочь железного дракона», один обозреватель написал: «Тотошка, не думаю, что мы все еще на Перне». Я хотел, чтобы издатель поместил эту цитату на обложку книги, но он струсил.

Я никогда не пытался писать провокационную прозу. Когда вы стараетесь создавать что-то честное и удовлетворяющее вас самих — и, в идеале, отличное от всего, что было написано раньше, — ваша работа будет выглядеть провокационной для тех, кто хорошо знаком с жанром. Всегда есть легкий способ рассказать историю, простой путь сделать ее читаемой, и предсказуемый метод создания концовки. Но зачем это писать? Простая, предсказуемая и ленивая история будет забыта через 10 минут после прочтения. Я стремлюсь к большим целям.

Что касается героев… За возможным исключением Базза Олдрина, я никогда не встречал людей, похожих на стандартного героя. Все, кого я считал героями в своей жизни, имели недостатки и были замечательными людьми, которые любили, предавались похоти, иногда пукали, завидовали и ошибались. Про таких людей гораздо интересней писать.

Многие фаны склонны судить о книге, проверяя насколько интересный в ней злодей. Как говорил Чайна Мьевиль в одном из интервью, все сводится к созданию крутого монстра — что-нибудь невероятное, о чем каждый захочет прочитать. Меланхтон получился настолько удачным злодеем, что мы все надеемся, вы создадите еще подобных чудовищ! В какой из ваших книг фанаты могут найти самых классных злодеев?

Есть Мефистофель из «Джека/Фауста» — который одновременно демон из известной легенды и инопланетянин из параллельной вселенной, желающий гибели человечеству.

Или, если выбирать персонажа ближе к людям, маг Грегориан из «Пути Прилива», который собирает деньги у людей, чтобы приспособить их к жизни под водой, а потом топит их. И, конечно, есть еще драконы в «Драконах Вавилона» и «Матери железного дракона».

Что послужило вдохновением для такого злобного злодея? Один ханжа-обозреватель говорил, что злодеи «Дочери» слишком отвратительны, да к тому же в книге нет тропов «идеальной» истории, которые, по их мнению, обязательно должны быть в фантастических книгах — персонажей, которым можно симпатизировать (обозреватель возненавидел эльфийскую мафию), ситуаций, где герои превозмогают (как вышло, что любой хороший парень Джейн исчезает из истории).

Идея Меланхтона начала появляться из-за Энн Маккэфри, у которой драконы были чудесными, приятным созданиями и лучшими друзьями. Я подумал, что потеря традиционного западного образа дракона, как олицетворения ужаса, была досадной. Так что я решил исправить ситуацию. Но главным вдохновением было то, что писатели склонны смягчать зло, придумывать для него оправдания. Я видел достаточно зла, чтобы отказать ему в каких-либо оправданиях.

Проблема с тропами в том, что слишком многие из них лживы. Никто из тех, кто стоял в больнице и тщетно молился о жизни друга, не верит, что все и всегда будет хорошо. Поэтому я помещаю столько «отвратительных» вещей в свои романы — потому что они существуют в реальной жизни. И все равно, жизнь хороша. Роман, признающий существование тьмы, но все равно выражающий радость жизни — это книга, стремящаяся получить статус литературы.

Джейн не принадлежит к Фэйри. И поэтому, сколько бы она не пыталась, она не сможет найти себе места среди них. Что касается высокой смертности среди ее парней… Когда роман был наполовину написан, моя жена, Марианна Портер, заметила:

«Джейн — диверсант».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил я.

«Ее мысли и мотивы также непонятны Фэйри, как их для нее. Она сбивает их с толку. Вот почему она сеет хаос везде, где появляется.»

Джейн не хотела хаоса. Но будучи собой, она его распространяет натуральным образом. И возвращаясь к смертям ее любимых… Это просто симптомы того, что она заперта в мире, которому не принадлежит. Ничто в нем не будет для нее работать.

Следите ли вы за тем, что происходит в жанре? Или вы просто пишете книги в расчете на своих фанатов и надеетесь, что новые поклонники сами вас найдут?

Я стараюсь следить за новыми книгами. Не потому что я хочу присоединиться к новому тренду или движению. К моменту, когда такие вещи добираются до печати, поезд уже ушел. Но потому что новые писатели приносят новые идеи и повороты в жанр, и если ты не держишь руку на пульсе, ты будешь писать унылые повторения своих книг в юности. Я мог бы назвать имена, но не буду.

Что касается фанов, я очень стараюсь не относится к тем, кто любит мои книги, как к товару. В основном потому, что это нечестно по отношению к ним. Но еще, потому что такой подход наносит вред вашей прозе: он ее удешевляет.

Мы вступаем в эпоху, где писатели разных культур становятся известны аудитории, например, китайский роман «Задача трех тел», выигравшая Хьюго и Нора Джемисин. То же самое происходит в неанглоязычных странах: Питер Уоттс, канадский писатель, недавно благодарил за японскую научно-фантастическую премию, которую получила «Ложная слепота» — он шутил, что получил больше премий за переводы, чем за родную, англоязычную версию, и он очень рад, что зарубежные фаны умней западных. Какие ваши книги лучше приняли неанглоязычные читатели или более популярны за пределами Америки? Кто больше любит «Дочь железного дракона» в переводе?

Очевидно, Россия. В начале своей карьеры я написал «Постмодернизм в фантастике: руководство пользователя», статью о противоречиях между киберпанком и гуманизмом, которая убедила их, что я отношусь к научной фантастики с той же серьезностью и страстью, что и они.

Сделку скрепила «Дочь железного дракона», показавшая, что я понимаю, как ощущаются унижение и несправедливость. От этого мне неудобно, потому что по сравнению с тем, что прошли русские в прошлом, я живу роскошной жизнью.

Мои редакторы сказали мне, что я очень популярен в Китае. Но общение с тамошними поклонниками очень сложно наладить и не только из-за языкового барьера. Великая стена — не шутка.

Вы всегда работаете в одном и том же месте? И согласны ли вы с высказыванием Эйнштейна по поводу захламленных столов: «Если захламленный стол, это знак захламленного разума, то что тогда означает пустой?»

Можете показать фотографию вашего рабочего места? Какие у вас самые важные инструменты и словари или вдохновляющие писатели?

У меня очень захламлённый домашний кабинет — фотограф Кайл Кэссиди использует его как эталон бардака — он заполнен сувенирами (образцы веревок из завода в Коломне, западно-африканский меч, глобусы настоящего и воображаемых миров, трофеи, и т.д.), стопки бумаг, оставшихся от дюжин проектов, разные полезные инструменты, и, конечно, полки и полки книг — большинство из них навалены друг на друга и почти все нехудожественные. (Художественная литература и поэзия в другом месте). Марианна называет это логовом волшебника.

Рабочее место Суэнвика

Обычно на моем столе лежат словари, подборка цитат, и Оксфордский английский словарь. Поблизости держу иностранные словари и специализированные справочники. Плюс множество научных, религиозных, фольклорных и т.п. Довольно стандартный набор для писателя, на самом деле.

Еще у меня есть «дьявольский камень», который мне подарил сибирский шаман, чтобы я раскрыл свои силы. Когда мне не хочется работать, я беру камень в руки, чтобы напомнить себе обо всем опыте и вещах, которые мне подарило писательство.

Приключенческое бульварное чтиво возвращается в моду. Вам когда-нибудь нравились вещи вроде Флеша Гордона, Бака Роджерса, Элрика из Мелнибонэ и Джеймса Бонда? Есть ли у вас похожие книги?

Я все еще большой поклонник Элрика. Большинство остальных прошли мимо меня. Но ваш вопрос дал мне возможность рассказать анекдот никак с ним не связанный. Когда я работал над короткой биографией Хоуп Миррлис, автора Lud-in-the-Mist*, ее племянник, граф Робин Ян Эвелин Милн Стюарт де да Ланн-Миррлис, рассказал мне, что его мама дружила с Яном Флемингом. Однажды Флеминг пришел к графине и сказал, что пишет книгу. Отставив в сторону мартини, она ответила:

«Ох, Ян. Не пиши книгу. У тебя не хватит для этого мозгов.»

Если бы он ее послушался, мы никогда бы не услышали о Джеймсе Бонде.

Мне нравится бульварное чтиво. Но за исключением приведенных ниже примеров, я не слишком много его пишу. Это удовольствие, но дорогое. Оно занимает время, которое можно потратить на что-нибудь, что принесет мне еще больше литературного признания.

Даргер и Довесок

Я упоминал «Даргер и Довесок» раньше. Это пять рассказов и два романа — «Танец с медведями», где рассказывается об их приключениях в России, и «Полет феникса», в котором герои случайно захватывают Китай. Даргер рассудочный персонаж и ему нелегко действовать как герою, но Довесок — генно-модифицированная собака, с человеческим интеллектом — Пес Действия и скорей наслаждается геройством.

Рассказы из «Монгольского чародея», происходящие во время колдовской войны в альтернативной Европе, о приключениях Франца-Карла Риттера, члена Отряда Вервольфов и агента британской разведки. Он пытается спасти цивилизацию и не потерять душу в процессе. Пока опубликовано семь рассказов. Когда я закончу, их будет двадцать один — они опишут войну от начала и до конца.

Источник

Мой канал в телеграм