Как профессиональные писатели пишут на самом деле — или пытаются писать

Роберт Шекли

Как большинство авторов научной фантастики, я сам, в первую очередь, любитель книг. Раньше, когда я был начинающим писателем и фаном, я хотел знать, как профессиональные писатели работают. Откуда берут идеи, сюжеты, как справляются с трудностями? И вот сейчас, двадцать пять лет спустя, я немного об этом знаю.

Профессиональные писатели большие индивидуалисты в своем подходе к задаче. Если вы среди немногих счастливцев, все довольно просто. У вас появляется идея, из которой вырастают сюжет и персонажи. Со всем этим вы идете к печатной машинке и набиваете рассказ. Закончив через пару часов, поправляете ошибки. Редактирование обычно приводит к неаккуратному черновику, так что вы перепечатываете его набело полностью. Хорошо ли, плохо, но ваш рассказ закончен.

Где-то так у меня все и происходило в начале карьеры. Если кто-нибудь спрашивал, я объяснял, что сюжет для истории состоит всего-то из героя, который сталкивается с серьезной проблемой, ограниченным количеством времени для ее решения, и больших неприятностей, если он с ней не справится. Вы исключаете все простые решения. Герой пытается сделать то и это, но все его усилия приводят к еще большим проблемам. Время скоро истечет, а он все еще не победил злодея, не спас девушку, или не выяснил секрет инопланетной цивилизации. Он на грани полнейшего, трагического поражения. Но тут, в последний момент, вы вытаскиваете его из неприятностей. Как это произошло? В порыве вдохновения герой решает проблему логическим путем, изначально заложенным в ситуацию, но незамеченным до этого момента. Если все сделано правильно, ваше решение заставляет читателя сказать: «Ну, конечно. Почему я об этом не подумал?» Затем вы подводите рассказ к стремительному завершению — и на этом все.

Этот простой подход работал для многих моих рассказов. Но однажды во мне поселилось усложнение и начались трудности. Я начал видеть писательство как проблему и искать способы разобраться с ней.

Я обратился к своим коллегам, их личным методам. Лест Дель Рей, к примеру, сказал, что он пишет рассказы в голове — слово за словом, фразу за фразой — прежде, чем перенести их на бумагу. Он мог потратить месяцы, даже годы, на это ментальное сочинительство.

Только когда он был готов напечатать рассказ, Лестер шел в кабинет, который был размером с чулан, но не такой симпатичный. Он сделал его посреди комнаты. Протиснувшись внутрь, Лестер запирался с печатной машинкой, которую ставил себе на колени. Бумага, карандаши, сигареты и пепельница были при нем, а вентилятор спасал от удушения. Место напоминало гроб в вертикальном положении, с тем недостатком, что его обитатель был жив.

У Филипа Класса, больше известного как Уильям Тенн, было много разных методов в те дни. Он разработал их чтобы справляться с блоком настолько же цепким и обволакивающим, как влюбленный удав. Мы с Филом часто и подробно обсуждали наши проблемы. Однажды мы придумали метод для двоих писателей. Схема включала аренду помещения, заказ мебели для него, печатную машинку и тяжелый дубовый стул. Стул должен был быть оснащен цепью и замком. По плану, мы должны были занимать помещение по очереди. Когда наступала, скажем, очередь Фила, я должен был приковать его к стулу, оставив свободными только руки, чтобы он мог печатать. Затем я должен был его оставить, не взирая на страстные мольбы и угрозы, пока он не создаст необходимое количество прозы. После чего я бы его отпустил и занял его место.

Мы так и не осуществили этот план, скорей всего из-за малой вероятности найти стул, который сможет удержать писателя, твердо намеренного сбежать от работы. Но мы испытали другой метод. Мы решили встречаться на обеде в Гринвич-Виллидж в конце каждого рабочего дня. Здесь мы показывали друг другу сделанные страницы. Если кто-нибудь из нас не выполнял норму, он платил десять долларов. Если мы оба не выполняли норму, то оба отдавали десять долларов.

Казалось, мы нашли надежный способ, но вскоре мы наткнулись на сложность. Никто из нас не хотел давать другому читать необработанный, незаконченный черновик. Мы обошли трудность, показывая страницы в перевернутом виде. Но такой подход сделал невозможным определить, написали мы что-то новое, или показываем черновики, созданные годы назад. Для нас стало делом чести показать страницу, которую партнер не сможет прочитать. Мы занимались этим около недели, затем спонтанно и с удовольствием вернулись к обычной практике — просто беседовать о писательстве.

С годами мой собственный блок становился шире, глубже и черней. Но мне казалось, я знал, в чем моя проблема. Это была моя жена. Как только я с ней что-нибудь сделаю, размышлял я, все будет в порядке. Спустя два развода я знал, что дело тут не в жене.

Проблема, продолжал я ход мыслей, была в Нью-Йорке. Как вообще можно работать в таком месте? Мне нужно солнце, искрящееся море, оливковые деревья и одиночество. Так что я уехал на Ибицу. Там я снял трехсотлетний домик на холме, с видом на Средиземноморье. В доме не хватало электричества, зато было четыре комнаты, каждую из которых я мог использовать как кабинет. Для начала я попытался работать в прекрасной, светлой комнате наверху. Однако у меня не получалось сконцентрироваться, поскольку я слишком много времени тратил на любование чудесным видом из окна. Так что я перебрался вниз, в комнату, где было только одно узкое окно, с решеткой на случай нападения пиратов. Будучи бывшим овощехранилищем, комната была темной и сырой. Ничто в ней не отвлекало моего внимания. Но я все равно не мог работать. Не было электричества, а керосиновая лампа слишком чадила.

Наконец я понял, в чем на самом деле проблема. Она произрастала из работы в замкнутых помещениях. Значит, мне нужно работать на улице, как и стоило с самого начала. Так что я обустроился на пляже — только для того, чтобы снова впасть в раздражение. На этот раз из-за жаркого солнца и постоянного бриза, задувающего песок в мою печатную машинку. Я попытался сочинять под тенистым деревом, но меня отогнали мухи. Затем я попробовал работать в кафе, но официанты были слишком шумными.

Я бросил Ибицу и отправился в Лондон, твердо уверенный, что моя проблема в недостатке самодисциплины. Я честно пытался найти уловки там, где раньше все получалось естественно. Вот, без особого порядка, несколько методов, которые я использовал.

Когда у меня блок, я склонен избегать писательства. Это довольно предсказуемо. Но чем меньше я пишу, тем меньше я способен писать. Чувство подавленности усиливается, когда результат работы уменьшается, и я вообще начинаю бояться писать. Как разрушить этот порочный круг? Суровая истина в том, что для этого нужно только писать. Я должен постоянно заниматься своим ремеслом, если хочу сохранять хоть какое-то умение. Мне нужно производить поток слов. Как его произвести, если у меня блок?

Чтобы справиться с этой дилеммой, я поставил цель печатать пять тысяч слов в день. Печатать, писать. Количество слов было единственным требованием. Качество не имело значения. Годилось что угодно, даже чепуха, даже список бессвязны слов, даже мое имя, повторяющееся снова и снова. Все, что было важно — выдавать нужное количество.

Возможно, это кажется простым. Это не так, уверяю вас. Первый день прошел неплохо. Но на второй я истощил свой запас банальностей. Я обнаружил, что пишу что-то вроде:

«А, да, вот мы и здесь, почти в конце страницы. Еще одна фраза, еще несколько слова… так-то, детка, давай, выдавай слова… Ага, страница закончена. Это 19, и теперь мы приступаем к 20 странице — последней на сегодняшний день — или ночь, поскольку уже 3:30 чертова утра, и я занимаюсь этим, кажется, уже тысячу лет. Но осталась всего одна страница, последняя, и потом я могу закончить с этой безумной бредятиной и заняться чем-нибудь другим, чем угодно, чем угодно в этом мире, только не этим. Этим, этим, этим. Черт, еще три четверти страницы осталось. О слова, где скрываетесь вы, слова, когда так нуждаюсь в вас? Поселитесь же на кончиках моих пальцев и освободите меня от кошмара, кошмара, кошмара… О Боже, я теряю разум, разум, разум… но чу, неужели это возможно? Да, вот оно, конец страницы приближается. О, добро пожаловать, милосердный конец страницы, и наконец я закончил, закончил, закончил!»

После нескольких дней подобных упражнений, я понял, что работаю очень тяжело, но никто мне за это не платит. Поскольку я в любом случае выдавал пять сотен слов в день, и устал от длинных, бессмысленных потоков бессмысленных слов, я спросил себя — почему бы мне не написать рассказ?

И так я и сделал. Я сел и написал рассказ. И это было легко.

Неужели я наконец нащупал способ? Я написал еще один рассказ. Это было не так просто, но и не слишком сложно. И вот я сидел с двумя законченными рассказами, на каждый из которых ушло по дню. Я с гордостью вспоминал об этих рассказах еще годы спустя. Больше никогда я не использовал эту технику, но я знаю, что она работает. Однажды, когда я отчаюсь в достаточной мере, я, наверное, снова ее испытаю. Но пока что я все еще пытаюсь найти менее болезненный метод.

В конце концов, количество слов — не единственная цель. Написание рассказа может быть странным и пугающим процессом. Вам так хочется сделать его единственно правильным образом. Вы так стараетесь и судите себя так строго, что можете преуспеть только в запутывании себя. Может вы написали много тысяч слов и вы очень ими недовольны. Они все перепутаны и вы не знаете, как привести их в порядок. Это было моей следующей проблемой. Количество слов, да, но еще нежелание, страх подвергнуться пытке создания рассказа.

Моим довольно типичным решением было обойти проблему. Раз, по-видимому, не было способа написать рассказ, не впав в совершеннейшее отчаяние, я решил, что не буду писать рассказ. Вместо этого я напишу имитацию рассказа.

Мои имитации той же длины, что рассказ, они состоят из сюжета, диалогов, экспозиции и других элементов порядочного рассказа. Разница в том, что в порядочном рассказе жизненно важен выбор слов; в имитации это совершенно не важно. Когда я пишу имитацию, мои образы могут быть банальны, а диалоги тяжеловесны. Это ведь не рассказ, помните, всего лишь его подобие. Это формальное упражнение, а не тщательное творение. Я никогда сознательно не пытался привнести в имитацию красоту, точность, юмор и чувства, которые должны содержаться в любом порядочном рассказе.

Использование этого метода научило меня, что я обладаю определенным даром самообмана. Я отрыл, что — за исключением недоработанных моментов там и тут — мои имитации очень похожи на настоящие рассказы, написанные мной.

Это очевидно означало, что я могу писать только так, как я могу писать, не важно, насколько сильно я стараюсь. На самом деле, если я пытался слишком усердно, это плохо влияло на мою работу. Весь смысл имитации был в том, чтобы работать быстро, с определенной легкостью касания, как пишут акварелью, вместо масла. Метод действительно работает. Но есть пару мешающих мыслей, за которыми приходится следить. Первая: «Черт, что-то плохо получается, надо начать сначала». Вторая: «Ух ты, хорошо идет, надо чуток подтянуть и сделать еще лучше». Оба эти суждения контрпродуктивны.

Иногда проблема в мышлении, не писательстве. Нужно рассмотреть различные идеи с разных углов, прежде, чем начнете писать. Должны быть сформулированы критические решения. Взвешены альтернативы. Пожонглировать кусочками информации, добавить в нужные места, убрать, или переменить. Это трудноуловимые проблемы. Они отказываются становиться конкретными. Я делаю записи, или ухожу на долгую прогулку, или обсуждаю их с женой, но ничто из этого особо не помогает. Они остаются далекими и неясными. Слишком многое нужно учесть и я не знаю, как организовать информацию. В такие моменты может помочь диаграмма. Вот какого типа диаграмму я считаю полезной. Вы пишите слово в углу листа бумаги и рисуете вокруг него круг. Затем вы пририсовываете к нему линии и пишете, как можно короче, различные соображения, связанные с идеей. Получившаяся диаграмма суммирует ваши знания по теме. Весь вопрос и все его последствия можно охватить одним взглядом, позволяя понять, что у вас есть, и — что также важно — чего нет. Связи между частями диаграммы сами себя обнаружат. Подходящие части могут быть соединены или обведены. Можно использовать разные цвета. Можно добавлять новую информацию. Особо важные области можно перенести на новые диаграммы или субдиаграммы.

Работать с диаграммами весело. Сначала я делал их обычной ручкой. Затем я перешел на разноцветную. Для больше эффективности я разработал набор цветовых символов, которые стоили потраченного на них времени. Еще я экспериментировал с разными стилями букв, для большей ясности.

Мои диаграммы становились больше и сложней, я перешел на большие листы бумаги. После этого, я добыл цветные чернила. Продаваемые марки были не вполне подходящими, так что я научился смешивать собственные. Но системе все еще чего-то не хватало. Она становилась слишком механической и скучной. Так что я начал иллюстрировать свои диаграммы, сначала небольшими набросками, потом тушью, и, наконец, акварелью. Мои способности иллюстратора оставляли желать лучшего, так что я принялся искать хорошие курсы рисования. К сожалению, пришлось все бросить и писать какие-нибудь годящиеся на продажу рассказы. Все-таки это не было совсем уж потерей времени. Когда откроется рынок для крутых диаграмм, я буду готов.

Мои попытки и злоключения привели меня к одному твердому выводу — страх и растерянность никогда не исчезнут из писательства. Идеи всегда должны взращиваться в подсознании автора, пока что-то не встанет на свое место. Часто, во всяком случае у меня, этот период может продолжаться слишком долго, что вредит последним стадиям работы. Вы можете достигнуть этапа, когда идея уже должна вылупиться, но чего-то будет не хватать, и вы не будете знать чего. Она где-то здесь, клейкая темная масса в вашей голове, неуловимая неприятность, не позволяющая продолжать. Что делать в этом случае?

Существует невероятно простой метод, который я разработал именно для этой проблемы. Психолог мог бы назвать его катарсисом. В типичном случае можно увидеть меня, говорящего с собой вслух и отвечающего на вопросы.

- Ладно, Боб, что именно не так?

- Гнилой рассказ, вот что не так.

- Но что именно в нем сгнило?

- Для начала, слишком медленно движется.

- Так как ты его ускоришь?

- Не знаю.

- Конечно знаешь, Боб. Скажи, как бы ты его ускорил?

- Ну, полагаю, я бы мог удалить две тысячи слов описания заката на Марсе.

- Это решило бы проблему?

- Нет. Мои персонажи тоже гнилые.

- В каком смысле?

- Они просто сидят и мечтают быть в другом месте.

- Что бы ты сделал по этому поводу?

- Думаю, нашел бы им занятие.

- Например?

- Не знаю… Погоди. Придумал. Они могут искать инопланетную цивилизацию!

Этот метод хорошо работает, но он требует определенного уровня концентрации. Это единственная сложная часть. Иногда я не могу даже подобрать вопросы, не говоря об ответах. В такие моменты мой сольный диалог развивается так:

- Ну, Боб, как твои дела?

- Нормально, спасибо. А ты как?

- Ох, я в порядке.

- Это хорошо.

- Да, так и есть, правда?

- Да.

- Может есть какая-то проблема, которую ты хотел обсудить?

- Проблема? Ах да, рассказ.

- Что за рассказ?

- Тот, который я пытаюсь написать последние три месяца.

- А. Этот рассказ.

- Да.

- Ты имеешь в виду рассказ, где описание марсианского заката на две тысячи слов?

- Этот.

- Появились какие-то идеи?

- О чем?

- О рассказе, Боб. Как его исправить?

- Ну, ты всегда можешь расширить описание заката…

И так оно и продолжается — иногда ты что-то выигрываешь, иногда что-то проигрываешь.


Переведено из Is That What People Do by Robert Sheckley