Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана

С этой книжкой у меня получился стратегический просчет.

В самом деле было недальновидно браться за чтение жизнеописания Лилианны Лунгиной после автобиографической книги Владимира Познера “Прощание с иллюзиями”. Не потому, что у Познера жизнь лучше или книжка лучше :) А потому, что героям этих книг довелось жить в одну эпоху и во многом схожих условиях. Примерно так:

Лунгина — Познер

Еврейская девочка — еврейский мальчик.

В детстве жила во Франции — родился во Франции.

В 13 лет вернулась в СССР — в 17 лет приехал в СССР.

Культурный шок от СССР — культурный шок от СССР.

Училась в МГУ — учился в МГУ.

Антисемитизм в СССР — антисемитизм в СССР.

“Дело врачей” — “Дело врачей”.

Работала на радио в редакции иностранного вещания — работал на радио в редакции иностранного вещания.

Знаменита своими переводами иностранной литературы — работал секретарем у Самуила Яковлевича Маршака и тоже пробовал себя в переводах.

Конечно есть разница. Лунгина вернулась в СССР в 1934 году и в воспоминаниях описывает Большой террор, Познер попал сюда в конце 1952 года и ничего такого не застал. Вторая мировая война застала ее на территории СССР, а не Франции, а затем США как это было у Познера. Лунгина описывает советскую интеллигенцию и диссидентов, а Познер в то время был “рупором пропаганды”.

Некоторые интересные фрагменты:

Папа сразу захотел воспитывать меня в коммунистическом духе, поэтому в первый же день — мы приехали днем — повел на Красную площадь. Она была еще полна первомайских украшений. Меня поразили, конечно, все эти красные плакаты с лозунгами «Социализм победит», «Трудящиеся всего мира, объединяйтесь» и прочими, но больше всего меня поразило другое: возле Лобного места была сделана огромная фигура, кукла Чемберлена,[4] и эту куклу жгли все время, поджигали. А вокруг люди, взявшись за руки, плясали. Это произвело на девочку, приехавшую из Европы, впечатление какого-то варварства. У меня было чувство, что я в Африку попала. Жгут как бы живого человека, а кругом на радостях пляшут люди! Тут папа явно просчитался — мое первое впечатление было чрезвычайно, ужасающе отрицательное.

Там, скажем, я впервые услышала Михалкова — тогда это был довольно милый мальчик, читал «Дядю Степу», которого только что написал, и совсем не обещал стать тем продажным <…> каким стал в дальнейшем.

«Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» — из повести (гл. 13) «Капитанская дочка» (1836). Та же мысль в «Пропущенной главе», которая не вошла в окончательную редакцию «Капитанской дочки» и сохранилась только в черновой рукописи: «Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка».

я оказалась студенткой вечернего отделения филологического факультета Московского университета — и пошла работать в Радиокомитет. Там были редакции, вещавшие на языках на разные страны. Французская, итальянская и другие. Раз в неделю в ту редакцию, где я работала, приходил Морис Торез, чтобы обратиться по радио к французскому народу. Это было комическое зрелище: являлся сытый, толстый, всем довольный вождь французского пролетариата и произносил пламенные речи о том, как надо, не жалея себя, бороться с фашизмом, терпеть все лишения и ужасы. Причем он оратор французской школы, а они безумно патетичны, и Торез доходил до состояния экстаза, он весь краснел! Его сын учился в советской школе и потом, в семидесятые годы, написал полную иронии книжку об их жизни в Москве и о деятельности своего папы.

Люся провела десять лет в карагандинском лагере. То есть сначала несколько месяцев в Бутырской тюрьме — сорок женщин в пятнадцатиметровой камере, ночью не повернешься на другой бок и все прочее, а потом лагерь в Караганде, где, к слову, сидел Солженицын. Я не буду пересказывать всего, что услышала от нее о страданиях, пытках и унижении. Чтобы ее не изнасиловали другие зэки, Люся сошлась с заключенным намного старше ее, который мог ее защитить. Вскоре у них родилась дочь. По закону Люся не могла оставить ребенка у себя. Девочку забрали в особые ясли, в шести километрах от лагеря. Матери имели право кормить детей, но не могли оставаться с ними между кормлениями, поскольку нужно было работать. Люся бегала по нескольку раз в день туда и обратно по обледенелой дороге. Она была совершенно измождена и не понимала, откуда брались силы. Потом у нее кончилось молоко, и ее дочка умерла от голода. Люся заболела. Не могла ни говорить, ни ходить, не понимала, где находится.

Вот это потрясающий кусочек:

А потом начался «космополитизм».
Началось с как бы невинной вещи — с чисто местного мероприятия — в театральной критике. Началось с раскрытия псевдонимов. Некоторые театральные критики, евреи по происхождению, подписывали свои статьи русскими именами. И появилось несколько статей, что, мол, нечего писать под псевдонимами, а надо подписываться своей истинной фамилией. Говорилось, что эти еврейские, скрытые под псевдонимом критики насаждают не ту драматургию, а вот такие замечательные драматурги, как Сафронов, Суров, в загоне и надо дать им зеленую улицу — «Зеленая улица» было названием одной из пьес Сурова.
Уровень этих пьес люди сейчас даже представить себе не могут. Это была такая галиматья, такая чушь… Было так, примерно: вот вы, товарищ Стаханов, замечательно работаете, а мы работаем еще лучше, так давайте же соревноваться… Вот это было содержанием пьесы. Там хорошее, отличное спорило с еще лучшим, и все это только на благо родины. Ну, и некоторые критики, в том числе Костя Рудницкий, Яков Варшавский, Алперс, Бояджиев (трое евреи, третий армянин) позволяли себе иронизировать на столь серьезную тему. Реакция последовала незамедлительно. Эти драматурги, нажимая на все рычаги в ЦК и пользуясь веяниями времени, перешли в контратаку.
Слово «еврей» не писалось и не произносилось. Был изобретен термин «безродные космополиты». Но всем все было понятно. И снова возмущенные читатели требовали принять суровые меры против негодяев, забывших, что «сало русское едят», как писал в басне Сергей Михалков. В ГИТИСе Бояджиева и Алперса, которых студенты обожали, вынудили публично покаяться. Некоторые из самых блестящих студенток вставали одна за другой и требовали, чтобы профессорам, которыми они еще вчера восхищались, запретили преподавать. Многие из этих девочек позднее, в период оттепели, стали либеральными критиками, поддерживали новый театр шестидесятых годов, театр Любимова, «Современник».

Периодически в интернете я встречаю этот почвеннический аргумент — “а сало русское едят”. Помню, как эти же слова процитировала мне мама, прокомментировав таким образом какую-то новость или мое возмущение по поводу какой-то новости. Я совершенно не подозревал о контексте этих слов.


Маленков сразу стал популярен среди колхозников, потому что чуть-чуть облегчил их тяготы, снизил налоги. Повсюду о нем говорили как о спасителе, в очередях, на рынке, в электричках, его фотография висела в избах рядом с иконами. Никогда не забуду историю, которую рассказал мне наш друг Володя Тендряков. Теперь его мало знают, вообще это замечательный писатель, один из лучших прозаиков шестидесятых годов, из самых честных, правдивых, искренних авторов, писавших про деревню, что было тогда чрезвычайно важно. Он поехал навестить свою мать в родное село. Где-то на севере, в полусотне километров от железной дороги. На станции его никто не встретил, и пришлось заночевать в каком-то доме неподалеку. Там был парнишка лет девяти-десяти. Володя угостил его куском сахара. Мальчик не взял: он принял сахар за мел. Он в жизни не видал куска сахара.
Мотина сестра Полька, которая была не в состоянии сдать в колхоз столько масла, молока и яиц, сколько от нее требовалось, приезжала два раза в год в Москву, чтобы их закупить и сдать в колхоз. А поскольку денег у нее не было, в магазин шла я, и мы вместе с ней выстаивали по нескольку очередей, чтобы закупить нужные двадцать кило масла, так как в одни руки отпускалось не больше двух килограммов. И вот с ведрами масла и яиц и с мешками проса она триумфально возвращалась в свой колхоз.

Всего не процитируешь. Книгу читать и читать… Тем более это подстрочник с документального фильма, так что можно или фильм посмотреть или аудиокнигу послушать.

A single golf clap? Or a long standing ovation?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.