Ничего нового

Ничто не могло заставить меня писать. Как только я поднялась на второй этаж дома, в котором я прожила около двенадцати лет, за дверью меня уже ожидало ничто — так смерть постороннего дышала за бледной стеной. Раньше стена была была похожа на окраску леопарда, и каждый раз эта дикость вызывала у меня чувство восторга. Дикость проникала в меня, и я, как гибрид льва и пантеры, пробиралась по лестничным пролетам, разглядывая рисунок кожного покрова стены. Я всё еще помню, как рисовались эти пятна, я с усилием над собой ждала окончания работы, чтобы в конце концов насладиться их уникальностью. Так во мне рождалось чувство превосходства.

Сейчас стена белая, и мертвые за ней уже не кажутся явлением другого порядка. Они почти слились. Всю дорогу моя мать пыталась воскресить память об умершем соседе. Я ничего не помню. Кажется, у меня не осталось прошлого. Я не знаю, какое значение он имел для неё. То ли он нашёл себе молодую жену, которая была ровесницей сына, то ли с ним связана другая история, которая обычно заставляет соседей с аппетитом похрустывать подробности жизни постороннего. В любом случае, для меня встречи на лестничной площадке дают почувствовать исключительно обреченность. Как, впрочем, и встречи на улице. Чаще всего прохожие ищут у меня утешения. Я вспоминаю ночь на Васильевском острове. Которая иногда мне напоминает “Последнее танго в Париже”, но не заканчивается стрельбой, да и вечной страстью, впрочем, тоже. Рядом со мной — то приближающийся, то отдаляющийся спутник, — конечно, всё дело в координации

-Я не знаю, куда я иду. Да и какая разница, — главное, что я в Петербурге. Не был здесь год, семейные проблемы.

-У вас есть какая-то цель?

- Куда-то иду, вот встретил вас, пойду в вами, провожу.

Тут у моего спутника звонит телефон и он из последних сил объясняет, что он где-то на Маяковской и куда-то идет.

-Вы в курсе, что вы не на Маяковской?

-Какое это сейчас имеет значение? Кому это интересно? Им достаточно того, что я в Петербурге, — фыркает на меня он.

-Но вы врете.

-Я вру, потому что с людьми разговариваю. А с вами мне нравится, потому что вы просто идете рядом.

Я спрашиваю его, чего он боится

-Боюсь когда я один в лесу в пятью волками, больше ничего не боюсь.

Я закрываю за собой дверь. Оказалось, что мне нет дела до него, а ему, — до меня. У нас вместе нет ни имени, ни направления.

Но в отличие от него, я всё ещё жду, что место поможет мне найти себя. Так я наконец нащупала дом. Еще пять лет назад белая комната была полна мною, моего голоса, прорывающегося через белоснежные стены к обреченным на жизнь рядом со мною. Я пою, этот дом снова полон мной и запахом ладана, источник которого все еще находится ниже. Любая мелодия обречена на последний крик. Но сейчас я забываю про своё существование и наслаждаюсь. Я не хочу возвращаться к жизни.

Скрип стульев на втором этаже от все еще теплого соседа, которого я так и не узнала. Запах застолья. Торжество смерти. Я быстро пробегаю мимо второго этажа, но даже если я в этот момент закрываю глаза, передо мной всё равно стоит он.

Ровно в полдень я увидела этот дом в зимнем свете. Кирпич на кирпиче. С каждым годом они становятся все неодушевленнее, тем самым не давая забыть мне об их существовании. Так жизнь, обретая привычный облик, теряет свою суть — изменчивость. Вместо того, чтобы воскрешать во мне чувства и воспоминания, каждый день здесь отрабатывает на мне свой механизм. Единственное, что разнит меня и соседа со второго этажа,- так это то, что у меня пока есть надежда. В остальном же мы одинаково те кирпичи, разбросанные в пространстве шести этажей.

Мой дядя говорит мне, что я еще молода и не заработала свой первый миллион. Поэтому он со мной не может говорить. Я режу волосы, чтобы предъявить доказательство того, что его опыт ничто против моих надежд. Он думает, что знает все, наверное, всё даже про моего теплого соседа, не говоря уже обо мне. Меня это пугает. Значит, он бог. Он отвечает отрицательно. Значит и его опыт тут оказался бессилен.

На белоснежных стенах висят две картины — одна была куплена у араба, другая — в неизвестном мне венецианском магазине, и можно сказать с уверенностью, что мимо него ежедневно проплывают дюжины рыб и примерно такое же количество туристов. Я видела как минимум еще один дом с такими же картинами. Существуют и другие люди, которые хранят на своей белоснежной стене одну из них. Существует чуть меньше людей, обращающихся к ним в данный момент. В сущности, мы и есть эти рыбы.

Копии бесчисленных копий, которые врут. На них стёрты все усилия, свидетельства о работе. Тем самым они врут о самом существовании человека. Мой сосед и я. Сведения о тираже в газете говорят больше о нас, чем о количестве номеров. Напечатанные листы, белоснежные стены, мой теплый сосед, — мы существуем. Я существую. Ничего нового.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Marina Starodubceva’s story.