
«Где обезьяны разнообразно сердятся и выказывают концы туловища.»(Виктор Шкловский. «ZOO, или Письма не о любви»)
Политика всегда лезла своими грязными лапами в культуру духовную, пусть даже такую практическую часть её, как отношение к иностранным языкам. В дореволюционной России, немецкий язык был привычным средством общения среди академических интеллектуалов. Но началась Первая мировая война и вместе с ней менялся духовный климат и лингвистический ландшафт.
Состояние войны с Германией отравляло умы патриотическим угаром.
Весть о начале войны повсеместно, в т. ч. в академических кругах, была встре- чена всплеском патриотизма. Его, в рамках заявлений и акций, продемонстрировали (увы) практически все члены научного сообщества – начиная от академиков и столичных профессоров, заканчивая рядовыми членами провинциальных научных обществ.
В одночасье традиционные научные партнеры – германские ученые и вся немец- кая наука превратились в мишень всеобъемлющей критики; они были фактически объявлены виновниками разразившейся войны.
Гуманитарии, в целом мало изменив в связи с войной проблематику своих прежних научных изысканий, вносили определенный вклад в дело победы. В газетах и журналах печатались публицистические сочинения, посвященные военной теме, читались публичные лекции. Ученые активно формировали образ врага по- средством рассуждений об исторической предопределенности агрессивности германцев. Ее корни изыскивали в событиях прошлых веков, в немецкой философии и немецкой исторической науке. Те люди, что ещё вчера соревновались в выражении любви к родине «Бетховена и Гёте» изрыгали ныне политические штампы и гнуснейшую пропаганду.
Обоснование тезиса о неизбежности войны, о духовном превосходстве Рос- сии и ее союзников над врагами стало важной темой академической публицистики. Примером пропагандистской активности провинциальных гуманитариев может служить серия брошюр «Письма о войне 1914 г.», написанных председателем СУАК Г. Н. Прозрителевым.
Тотальная германофобия не выражала, однако, общую точку зрения. Многие выступали против войны как таковой (например, академик И. П. Павлов, философ И. А. Ильин и др.), считали, что военное противостояние, происходящее по воле политиков и других заинтересованных лиц, не может быть поводом для вражды ученых. Указание правительства об исключении иностранных членов, представлявших страны-противники, из российских научных обществ вызывало подчас негативную реакцию (записка математика академика А. А. Маркова, поддержанная его коллегами А. М. Ляпуновым и В. А. Стекловым), выполнялось явно под давлением, не повсеместно и не должным образом.
Война диктовала изменения в культуре оформления научных текстов. Название и резюме на немецком языке в диссертации могло стать причиной ее отклонения. Известный киевский геолог В. И. Лучицкий именно этим объяснял в сентябрьском письме 1915 г. академику А. П. Карпинскому причину неудачи диссертации профессора Харьковского университета Д. Н. Соболева «Наброски по филогении гониатитов». Лучицкий также описал пример оперативного реагирования на новую ситуацию:
«Вам, вероятно, известна судьба диссертации В. Н. Чирвинского – в газетах, правда, были сообщены неправильные сведения. Дело в том, что был назначен день диспута, опубликовано о диспуте в газетах, а затем по инициативе военных властей попечитель прислал ректору предписание: не допустить диспута, так как на диссертации имеется немецкое заглавие и помещено обширное резюме на немецком языке. Предписание было получено накануне диспута, и В. Н. Чирвинскому пришлось вырезать из диссертации резюме и отпечатать новую обложку, после чего диспут состоялся»
По сути, был запущен механизм потери немецким языком статуса ведущего языка научных публикаций. Его уже в период войны заменили французский и английский, чему немало способствовало налаживание научных контактов с союзниками.
Этот очаг варварства в некоторых мозгах легко возбудился и во время Второй мировой и затрагивал мозги не только взрослых приматов, но отравлял и детское сознание. Инна Слобожан писала в своих мемуарах «А в сердце моем – Ленинград…»
«А обучение шло своим чередом. Я, как опоздавшая к началу года, нахватала троек, особенно по математике, но постепенно догнала. Все было тихо-мирно, пока нам не объявили, что мы начинаем учить иностранные языки. И не просто какие-то языки, а НЕМЕЦКИЙ. Что тут началось! Одно слово превратило спокойный класс. во. взъерошенных зверьков. НЕМКА нам не нужна! НЕМЕЦКИЙ учить не будем! Наша воспитательница. пыталась нам сказать что-то про язык Гейне и Гёте, но что значит Гейне по сравнению с блокадой!
И вот первый урок. Немка оказалось очень старой, какой-то опухшей, с редкими седыми волосами и абсолютно голой розовой макушкой. Из первых уроков я запомнила только «Maus? Maus? Komm. heraus». Что мы только не вытворяли на немецком! Отказывались учить, кричали, устроили особые трещотки, которые положили каждая себе в обувь. Нажмешь пальцем ноги, и раздается громкий треск, пока немка подойдет вперед, треск раздастся за спиной. и так без конца. При этом все сохраняют невинный вид. Кончилось тем, что вызвали директора, та объявила, что. всех хулиганок выгонят. Вызвали родителей. В отместку. мы насыпали. немке мела на ее розовую макушку.
Следующий урок вела студентка ИНЯЗа, молодая веселая девушка. Она не заставляла нас учить. Она прочитала какое-то стихотворение по-немецки и пыталась нам показать, что оно звучит. красиво. Впрочем, она особенно. не упирала ни на что, просто читала стихи. Потом как бы, между прочим, сказала: «Что вы всё немка да немка! Какая же она немка – АННА ВАСИЛЬЕВНА. Она пережила здесь блокаду, потеряла родных, она очень больной человек, прекрасный специалист. И очень хороший человек. А это самое главное».
Не могу сказать, что она сразу всех переубедила, но задуматься заставила. Трещоток больше не стало, мел на голову тоже не сыпали. Но сердца наши оттаивали медленно…
Однажды Анна Васильевна повела нас на экскурсию в Зоологический музей. Здание
музея. было все изрешечено осколками, и там работали пленные немцы – штукатурили. Я подошла к одному и сказала: «Du schießt?». Он почему-то усмехнулся, а наша. АВ говорит:
– Что ты. хотела сказать?
– Это ты стрелял?
– А сказала: ты стреляешь. Мы ведь еще не учили прошедшее время. Надо или говорить правильно или совсем не говорить, чтобы над тобой не смеялись.»
