Штык.

Image by Bettmann/CORBIS

На улице радовались звуки марша, то и дело сотни человек в форме шагали по тонким улочкам города. Отряды звонко передвигались по городу. С периодичностью, может быть, в полчаса. Иной раз какой-нибудь солдат выбивался из своей группы, и бежал вперед, чтобы прикупить сигарет или чего выпить. Он так же быстро возвращался в строй, переглядываясь с парой товарищей. Те улыбались и что-то пытались сказать, озираясь в разные стороны и прикладывая ладони ко рту, чтобы заглушить сапоги сослуживцев.

Я тем временем сидел за небольшим столиком в «Терновом доме» — баре между площадью и старым театром советских времен. Время уже было далеко ночным. Город в это время становиться блеклой копией и карикатурой на самого себя. Безжизненные улицы, по которым гуляют только листья гонимые ветром. Скверы и парки были забыты человеком на всю ночь, оставленные диким кошкам, собакам да голубям. Лишь под конец тишины с топотом сапог человек снова выходил из своего подъезда, чтобы торопливо осматриваясь по сторонам, идти на работу.

Особенно в такое неспокойное время жители города сохраняли менталитет перед страхом или желанием облегчающего бунта. Ночью они слушали стук стрелок на своих часах и голоса военных, которые маршировали под их окнами, нарушая сон.

Присниться в такой момент может только что-то очень напряженное, что-то, что заставит проснуться и со встревоженным лицом отправиться к умывальнику. Лицо это не пропадет, оно слегка поменяется, когда его встретит утренний ветер. Глаза станут прищуренными и человек, как будто будет выискивать виновника. Бегая своими глазами по серым фигурам в трамвае, остановятся на газете соседа, но лишь на пару мгновений. Как раз хватит прочитать заголовок и, демонстративно отвернувшись в окно, сказать себе: «ничего нового».

Через пару остановок лицо окончательно привыкнет к сегодняшнему дню и сменится на обычное, буднично-рабочее выражение. Рассказывать про лицо после работы не имеет смысла. Достаточно просто взглянуть в зеркало, если оно у вас, конечно, имеется.

Я зашел к старому Виктору Афанасьевичу. Его жена Антонина держала бар, доставшийся ей после смерти брата — он был одинок и любил выпить. Ко всему прочему имел предпринимательскую жилку, именно поэтому открыл бар, который был весьма успешен в спокойные времена. Умер он в паре улиц от бара — возвращался домой, но был застигнут ножом. Местная шпана, озверевшая от голода и беспомощности, так решала свои проблемы. Ирония лишь в том, что покойный никогда не носил с собой наличные, если не считать повседневную мелочь. Все свои сбережения хранил на банковском счету и расплачивался только картой. Эта карта вместе с баром и досталась Антонине.

- Виктор Афанасьевич, вы мне обувь подошьете? — спросил я человека напротив меня. Тучный мужчина лет сорока: рыжая, местами седая борода, старые потертые джинсы на подтяжках, а также вечная угрюмая гримаса. Он поправлял свои подтяжки и создавал ими разные пересечения на белой майке, будто старый бедный художник-алкоголик.

Виктор Афанасьевич до переезда в бар занимался ремонтом обуви да так складно ее сшивал, что даже после закрытия лавки к нему продолжали приходить постоянные клиенты, обычно к закрытию бара. Для меня он был не просто отличным сапожником, нас связывали некоторые кровные узы, которые заставляли меня побаиваться наследственного облысения.

- Сказал же, сделаю. Ты торопишься? Давай лучше выпьем с тобой. Чего не выпить-то? — сказал мне Виктор, а сам уже потирал стаканы, отвлекаясь от телевизора.

- Я просто напомнить хотел, что не просто поболтать да выпить пришел, — и взглядом указал на ботинки, лежащие на стуле у барной стойки, а затем выпил. Обувь чуть расходилась в носке — мелочь, но на дорогих ботиках такой изъян замечается моментально.

Виктор Афанасьевич отложил пару стаканов и заговорил:

-Ты не отстанешь, я же тебя знаю, — он достал за стойкой швейный набор с большими иголками и разного вида толстых ниток: — как думаешь, что дальше будет?

Не отвлекаясь от своего дела, он спрашивал как будто это всё происходит где-то далеко. Подобные вопросы в пустоту люди задавали друг другу постоянно. Скорей в отчаяние! Может кто-то все-таки ответит?

- Вы что имеете в виду?

- А что я могу еще иметь в виду? — он сплюнул на пол, и тут же посмотрел по сторонам, не было ли рядом его жены, — про бред весь этот, конечно же; про положение наше, не о ботинках же твоих.

- Что до моих ботинок, так они французские, и нынче таких не найти. А наше положение оставляет желать лучшего. Постоянные патрули, комендантский час и эта война невидимая. Получаем всякие сводки, да только сами ничего не видим.

- Ну, сейчас же не сороковые. Никаких окопов. Говорят, для захвата юга нам хватило два каких-то подразделения, специального. А солдаты что? Вон они. За окном маршируют для устрашения.

- Я думаю, и мы в войне участвуем. Это же нам все отключают, нам закрывают доступ, не поставляют ничего. Мы тоже в военном положении. Но мы никого не убиваем, не забираем ничего — это я стараюсь говорить себе почаще.

- Ну, над твоей головой не держат пистолет и спасибо скажи.

Тем временем Виктор Афанасьевич закончил свою работу и поставил обувь на стол возле кружки и сказал:

- Может, сегодня здесь заночуешь? Поймают — прощай ботиночки вместе с жизнью.

- Да никто не поймает, мне дойти тут два дома, — я уже стал собираться.

Виктор Афанасьевич провожал взглядом каждое мое неловкое движение. Он видел как я закинул на свои дряблые плечи пальто, осмотрел каждую застегнутую пуговичку, я был уверен, что он мог заметить даже те пылинки, что я стряхнул с себя. Оставив купюры на столе, я попрощался с Виктором и ушел через парадную дверь.

- Остался бы новости посмотреть! — сказал Виктор Афанасьевич в пустой стакан и прибавил звук на пульте. На экране уже показывали лицо немолодого мужчины, его ноздри тяжело и жадно втягивали воздух. Брови сгустились над глазами, которые готовились сказать что-то тяжелое и стоическое:

- Дорогие друзья, граждане, — начал он, и сложил руки, — сегодня мы вернули наш город после долгих перестрелок между спец.группами. В городе снова захвачены стратегические объекты и налажено электроснабжение. За помощь к награде приставлены мирные жители, которые оказали войскам содействие. Пали тысячи граждан. Пали смертью героев. Они стратегически прикрыли своими телами отступление с площади. Давайте воздадим им своей скорбью. Настоящие русские люди…

Обойдя театр, я прошел мимо пустых белых лавочек и пробежал через дорогу. Дождь капал на асфальт и опавшие желтые листья выглядели особенно жалко. На улице заметно похолодало, все-таки погода идет к зиме. Я ускорил шаг, но меня остановил шум мотора за углом, резво побежав назад, наткнулся на отряд из пяти человек. Поддатые солдаты встретили меня смехом и как охотники окружили меня. Позвякивая своими бляхами, они плевались на землю и переглядывались.

- Что в пакете, гражданин? — шмыгая носом, спросил меня один из них. Кепка на его голове сдвинулась в сторону из-за его забинтованной головы.

- В пакете ботинки, — постарался я ответить максимально сдержанно, без подозрений.

Но голос предал меня и на слове “Ботинки” я выдал высокую, не свойственную мне, ноту.

- А где это у нас в такое время их раздают? Мне тоже нужны. На гражданке пригодятся, — его товарищи засмеялись.

Я молчал, смотрел по сторонам и решал, что нужно делать дальше. Однозначно бежать, но куда? Вся площадь как на ладони. Куда не бросься ловушки из патрулей, бдительные граждане за окнами и заволоченное тучами ночное небо. По спине пробежался холодок, пока мозг лихорадочно думал, что делать дальше, тело уже приняло печальную участь. Я почувствовал на плече чью-то ладонь. Меня швырнули к лавочке и наставили к горлу штык.

- Вызывай отделение, — сказал человек с кепкой набекрень, — сейчас упакуем его, а на завтра выходной получим.

- Какое отделение?! Давай просто отпиздим его, да заберем деньги. Мне твой выходной не вперся вообще, — резонно заметил высокий военный.

Он поставил свой черный и грязный башмак на лавочку возле меня. Обрызгав меня мутными каплями.

- Я тебе вопрусь, будешь потом лежать в лазарете. Вызывать я сказал! Давай!

Длинный скорчил недовольное лицо и достал рацию.

- База, говорит группа “N”, на нас напал гражданский.

- Какая обстановка? — прохрипели из рации.

- Был убит командир Петров. Мы находимся на территории Театра, точнее чуть подальше, не пропустите.

- Ты че несешь Игнатьев? — Петров убрал штык от моей шеи, — тебя завтра же расстреляют!

Командир вскочил с меня и вцепился в грудки длинному сослуживцу. Скорченные рожи смотрели друг на друга буквально мгновение. Пока на Петрове не сыграла другая эмоция — это было какое-то удивление, смешанное с обидой. Он медленно обернулся, отпустив предателя, и осмотрел остальных жалостливым взглядом. Кажется, шок прошел, когда он заметил нож в боку. Петров взревел и схватился за рану.

- Добивай его по-быстрому! — скомандовал Игнатьев остальным, отдав им товарища на растерзание. Ребята не размышляя ни секунды, накинулись на Петрова, забивая его ногами по голове и животу. Кровь смешивалась с осенней грязью, заливалась в трещины на асфальте, будто небольшое, но очень детально нарисованное дерево.

- Я же говорил, ты мне гнида, ответишь за все! — новый комнадир сплюнул и посмотрел на вдавленного собственным страхом мужчину на скамейке.

Я совершил давно запланированный рывок и со всех ног понесся домой. За спиной Игнатьев вдогонку мне отправил свой громкий смешок. В моей голове не было мыслей, будто ошпаренный реальностью мозг напрочь отказался воспринимать происходящее и отдал последнюю команду ногам перед отключением. Бежать, только бежать! Что мне еще делать? Я не могу сидеть на этой холодной лавочке и ждать свою очередь. Эта чужая кровь моего обидчика будоражила меня. Кажется, что Петров заполнил ею мои легкие, всё внутри меня булькало и мешало дышать.

- Куда собрался, фуфел?! — слышал я где-то далеко. Только эти слова меня ни за что не остановят. Как бы громко и грозно их не произнесли. Проносясь мимо города, не замечая ничего на своем пути, я так и продолжал бороться за свою жизнь, как загнанный зверь.

Я забежал в подъезд, врезавшись плечом в батарею, мало того, что поднял шуму, так и ударился неслабо. Два этажа под моими ногами вмиг привели меня к двери своей квартиры. Еле слышно постучал по ней трясущимися пальцами, жена должна была держать уши поближе к двери, а не к телевизору, чтобы открыть мне. Она не одобряла мои походы в комендантский час. «Когда-нибудь тебя арестуют и я останусь одна» — говорила она.

Дверь открылась и меня встретило лицо обеспокоенной молодой девушки. Самое дорогое мне лицо, дороже любых французских ботинок и Игнатьева, и Петрова, дороже всей этой дурацкой войны, и этого умирающего города. Осознание чего-то дорогого мне, позволило снова вздохнуть полной грудью, ошарашив жену могучим потоком воздуха из моего рта. Ее алые губы что-то говорили мне, но понять что было трудно. Я повалился на пол коридора и перевел дух.

- Ты на весь подъезд нашумел, дурак! Как же надели твои забеги ночные, мне страшно, — сказала жена, пока я стаскивал обувь и кидал пальто в угол.

Я осмотрел родные стены, будто вижу их в последний раз, схватился холодными руками за нежные щиколотки своей женщины и прошептал:

- Аня, меня, наверно, посадят.

Молодой человек, французские ботинки и его девушка неподвижно и молча находились у двери. Сегодня ночью они ждали гостей со штыками.

Like what you read? Give Эшафот a round of applause.

From a quick cheer to a standing ovation, clap to show how much you enjoyed this story.