Макс Бирбом: «О прогулках»

Дело в том, что я ни разу в жизни не отправлялся на прогулку. Иногда меня выводили погулять; но это совсем другое. Даже ребенком, ковыляя за няней, я с грустью вспоминал старые добрые времена, когда меня на улицу вывозили, а не выводили. Повзрослев, я решил, что одно из главных преимуществ жизни в Лондоне состоит в том, что там никто никогда не захочет пойти прогуляться. Самые недостатки Лондона — бесконечный шум и толкотня, продымленный воздух, поджидающая за каждым углом разруха — хранят от этого времяпрепровождения. Оказавшись с друзьями за городом, я всегда жду неизбежного, если только не идет дождь, момента, когда кто-нибудь вдруг прокомандует резким тоном, к которому он бы ни за что не прибегнул в другой ситуации: “Пойдемте-ка прогуляемся!” Граждане почему-то считают, что в самом намерении совершить прогулку есть что-то благородное и высоконравственное. Всякий, кого посетило такое намерение, чувствует право навязать свою волю любому, кто сидит в кресле и читает. Старому другу несложно просто ответить “Нет”. Если вы имеете дело с простым знакомцем, приходится придумывать отговорку. “Я бы с радостью, но” — мне никогда не приходит в голову ничего лучше, чем “мне нужно написать письма”. У этого рецепта есть три недостатка: (1) вам не поверят. (2) вам придется подняться из кресла, сесть за письменный стол и изображать сочинение письма, покуда учинитель прогулок (едва удержавшись от того, чтобы назвать вас лжецом и лицемером) не уберется из комнаты. (3) Он не сработает утром в воскресенье. “Почту принимают только вечером” и вопрос решен; приходится смиряться и идти, куда велят.

Вполне возможно, что прогулки ради самих прогулок суть занятия в самом деле столь же похвальные и достойные, какими считают их те, кто их практикуют. Моя претензия состоит в том, что от этого выключается мозг. Многие мне сообщали, что когда они расшагивают вдоль шоссе или по горам и долам, их мозг работает как никогда великолепно. Эта похвальба не находит ни одного подтверждения среди воспоминаний о тех, кому случалось принудить меня к такому воскресному приключению. Мой опыт говорит, что способность поучить или позабавить, которую они являли сидя в кресле или стоя перед камином, отказывалась от того, чтобы составить им компанию на прогулке. Где те мысли, которые такой живой гурьбой толпились над ним в закрытом помещении? где энциклопедическая образованность, которую он так небрежно демонстрировал? где пламенная фантазия, блиставшая как летняя гроза над любым предложенным предметом разговора? Подвижное лицо человека застывает в маске; гаснет свет в очах. Он говорит, что А. (у которого мы гостим) великолепный малый. Пятьдесят метров спустя, он добавляет, что А. — один из лучших малых, каких он встречал. После того, как мы прошагаем еще метров двести, он добавляет, что миссис А. — очаровательная женщина. Тупо он мне читает вслух: “The Kings Arms. Лицензированы на торговлю пивными и крепкими напитками”. Я предвижу, что оставшуюся прогулку он будет читать все надписи по мере их появления. Мы проходим мимо мильного столба. Он указывает на него тростью и говорит: “Уксминстер. 11 миль.” Мы делаем резкий поворот у подножия горы. Он показывает на стену и произносит: “Сбавьте скорость”. На другом конце живой изгороди, граничащей с шоссе, я вижу небольшой знак. Он его тоже видит. Он в него вглядывается. И, наконец, сообщает: “Нарушители Будут Преследоваться По Закону”. Бедный человек, потерявший разум!

Ланч с А., однако, исцеляет его и задувает воздух в его паруса. Смотрите, это снова жизнь и душа компании. Нет сомнений, он усвоил утренний горький урок и больше никогда не отправится на прогулку. Час спустя он уже шагает с новым компаньоном. Я провожаю его взглядом. Я знаю, что он скажет. Он скажет, что со мною скучно прогуливаться. Затем он добавит, что с трудом припоминает более скучного товарища по прогулкам. После чего примется зачитывать надписи.

Как объяснить эту внезапную порчу человека, склонного к прогулкам ради самих прогулок? Что, собственно, происходит? Я предполагаю, что не качества разума влекут его на эту стезю. Его влечет, очевидно, нечто выше разума; полагаю, душа. Точно, это душа выкрикивает телу: “Шагом марш!” “Стой! Вольно!” — вмешивается мозг. “И в каком направлении”, вежливо спрашивает он душу, “и по какому делу собрались вы отправить тело?” — “Ни по какому”, отвечает душа. “И направления никакого нет. Это так для тебя типично, всюду искать хитрые скрытые мотивы. Тело отправляется просто потому, что таким образом показывает честность, благородство и прямое великолепие личности.” — “Отлично, Вагула, будь по твоему! Но я”, говорит мозг, “отказываюсь принимать участие в этих шутках. Я пойду посплю, пока все не закончится.” После этого мозг укутывается в свои извилины и погружается в бессонную дремоту, из которой не выйдет раньше, чем тело будет в сохранности возвращено домой.

Даже если вы идете в каком-то определенном направлении, мозг предпочел бы, чтобы вы воспользовались средством передвижения; но он не будет настаивать; он вам послужит добрую службу, если только вы не собрались просто погулять. Пока ваши ноги соревнуются, он не будет думать глубокие мысли, даже тщательные мысли он не будет думать; но он бескорыстно сделает для вас несколько простых работ — если, конечно, ноги делают свое дело, а не просто несут куда попало, потакая вашей душе. Вот это эссе было сочинено сегодня во время утренней прогулки. Я не из тех экстремистов, которые в любом направлении добираются только с помощью средств передвижения. Я никогда специально не уклоняюсь от ходьбы. Я иду, когда нужно, и рад этому. То, что иппохондрики всегда болтают о ходьбе, и предаются ей без всякой меры, еще не повод презирать это занятие. Я предполагаю, что в умеренных дозах оно полезно для тела. Но, покуда не настанет момент, когда меня никто не захочет видеть в гостях, и я сам не захочу ни к кому в гости, и никаких занятий вне собственной территории у меня не будет, я никогда не отправлюсь на прогулку.

Макс Бирбом, 1918