Муниципальные депутаты и соразмерность политики

Сентябрь Семнадцатого №5 • 13 сентября 2017

В начале лета, когда кандидаты в московские муниципальные депутаты готовились к кампании и зазывали волонтёров, в одном из этих призывов была примерно такая фраза: прими участие в главном политическом событии (или — “движухе”) этого лета. Мне тогда подумалось: красивая фраза. Настолько красивая, что ей необязательно быть правильной (так реклама и работает обычно). Но муниципальная кампания стала-таки главным событием лета и сентября — красивая фраза оказалась правильной.

Поначалу так совсем не казалось. С одной стороны, лето считается мёртвым сезоном, политика замирает, новости текут медленно, по телевизору иногда на безрыбье даже и российские какие-то события мелькают в бутерброде из Украины и США. С другой — муниципальный депутат это, в общем, о вывозе мусора и строительстве во дворах. Такие вещи (без которых, однако, не обойтись) у нас до такой степени НЕ считаются политикой, что для них даже свои термины придуманы. Сколько раз и с каких трибун доводилось вам слышать от политиков, что они не политики, а крепкие хозяйственники? Самый политический трюк, какой только можно себе представить — однако же многие покупались поначалу. Местное самоуправление не входит в систему органов государственной власти — в том смысле, что губернатор мэру формально не начальник, — что в нашей донельзя огосударствленной стране означает также, что местное самоуправление неуклонно вытесняется из умозрительной области политического: полномочия его ужимаются, степени свободы теряются, всё самое вкусное государство щедро берёт под свой контроль. Это перестаёт восприниматься как политика и начинает восприниматься как ЖКХ. Каковому пониманию «крепкие хозяйственники» активно способствуют — в мутной водичке рыбка ловится и всё такое.

У нас геополитика между ушей просвистывает, Украина и Сирия, происки коварного Запада. У нас Путин в телевизоре, Кадыров в Инстаграме, Поклонская в попаданцах, Соловьёв с Жириновским ежевечерне вола вертят — здравствуй, Бим, здравствуй, Бом! У нас налоги, цены, тревоги, теракты, интернет режут, режиссёров сажают, демонстрантов судят. Всё это, до известной степени, «канает» за политику. А тут, понимаете, выбирают депутата на сорок домов — ну, даже местная пресса зевнёт от скуки: какая же это политика? У публики на этом месте слепое пятно.

Уже появились разочарованные отклики — причём со всех сторон, — что, дескать, на самом деле это вовсе поражение и многоходовочка, «Единая Россия» упрочила свои позиции и впервые набрала квалифицированное большинство в три четверти. Ну, во-первых, на прошлых выборах ЕРовцы срывали погоны, прятали партбилеты и шли на выборы самовыдвиженцами — в этот раз они уже не стеснялись, что частично объясняет увеличение их пропорции. Во-вторых, квалифицированное большинство — в каком органе? Местные советы депутатов не складываются в один большой общемосковский совет, в котором можно что-нибудь принять тремя четвертями голосов. А если смотреть, как и следует, порайонно — то в каких-то районах оппозиции не было, а теперь она появилась; в каких-то, вроде той же Якиманки, она вообще набрала большинство. Немасштабный, а всё же прогресс.

Ещё, говорят, муниципальный фильтр кандидату в мэры Москвы теперь не пройти без ЕР — нужны подписи депутатов от 110 районов, у оппозиции столько нету. Но и на прошлых выборах мэра в 2013 году преодолеть этот фильтр не получалось никому, кроме Собянина. Однако «выборы» в одну клетку выходили настолько беспардонные и в кавычках, что пришлось мэрии придумывать некий обходной манёвр и даже, о ужас, отсыпать тому самому Навальному нотариально заверенных подписей — что, значит, депутат-единоросс поддерживает выдвижение кандидата Н. С тех пор этот фильтр пару раз хотели убрать, Памфилова меняла туда-сюда мнение по вопросу, однако воз и ныне там, и в каком виде всё это доживёт до следующих выборов — непонятно. Избирательные правила в наших краях скачут туда-сюда чаще, чем напёрстки у вокзального каталы.

Это я всё к тому, что ничего здесь не «впервые» — и раньше времени огорчаться не стоит. Позиция многих критиков сводится к тому, что садиться играть с шулером не стоит — я совершенно согласен, но не понимаю, зачем давать шулеру лёгкую беспроблемную победу, почему бы не половить его за руку в процессе, не осложнить ему жизнь (политическую в данном случае)? Вопрос в издержках, но если многие отважные кандидаты решили, что эти издержки для них приемлемы, и ринулись в бой — ну что же, честь им и хвала.

Так что радость оппозиции, в общем, понятна и законна — как пел Галич, «много ль мы видели радости на маленьком нашем шаре?» Полагаю, что эта эйфория выветрится до первого снега, когда пойдут суровые муниципальные будни. Осталось только пояснить, почему, по-моему, эта региональная кампания всё-таки является самой настоящей политикой — и может быть, даже больше, чем что-либо ещё в 2017 году.

Политика, как известно, это искусство — или наука — в общем, сфера — управления государством. Производится от греческого «полис», что означает греческую же античную реалию: город-государство. Когда говорят о том, как были устроены древнегреческие полисы, ударение чаще всего падает на «город». А вот когда о политике, особенно современной, — наоборот, на «государство». Бывали и другие конкурирующие формы госстроя в античное время и далее, но как-то незаметным и тихим шагом привела эта конкуренция к тому, что к началу XXI века даже самые что ни на есть восточно-сатрапские деспотии в подавляющем большинстве вынуждены хотя бы гибридно играть во все эти парламенты и самоуправления.

Так вот, на мой взгляд, особенностью политики является то, что она была рассчитана как раз на примерный уровень полиса. Она не предполагала участие профессиональных политиков — вернее, профессиональным политиком должен был быть каждый дееспособный гражданин. Такой вот навык типа умения чистить зубы, ожидавшийся от человека «по умолчанию». Политика не была рассчитана на сугубо узкого специалиста. Уровень постановки и решения задач, территория и размер населения, участвующего в общественных делах, система взаимоотношений — всё строилось и полагалось соразмерным человеку — дееспособному гражданину, умеющему держать оружие и так далее, по определённым критериям.

А дальше мне представляется, что политика такой и осталась. Не в том смысле, что раньше был золотой век, блаженная простота, и как это было хорошо да патриархально, и вот бы вернуть. Нет, я думаю, что политика буквально осталась на описанном уровне — в инженерном, что ли, смысле. Она так была сконструирована, и эта конструкция дошла до наших времён — весомо, грубо, зримо. Просто сверху много всего понаверчено, но это не извращение, не повод для опрощения или возврата к мифической мудрости полумифических предков, а скорее вынужденная попытка залить дизель в бензобак и наслаждаться получающимся КПД.

Опрощение тут мало того что не нужно, но, вероятно, и невозможно. Все эти структуры, налипшие за тридцать веков на городскую политию, просто так не уберёшь и не выкинешь — они решают те проблемы, которых для древнего мира, скажем, просто не существовало. (И может быть, в какой-то мере их сами порождают, но это разговор для другого раза). Однако устройство механизма и пределы его компетенции понимать всё-таки нужно.

Почему, несмотря на огромный ворох внутренних проблем, наиболее успешными на долгой — и часто на короткой — дистанции оказываются демократические республики? Почему столь многие государства пытаются этот режим эмулировать или хотя бы имитировать? Ну это понятно: видят успех, хотят повторить. Но успех-то откуда, и универсальность в применении?

Республиканская форма правления, с целой системой властных центров, не усиливающих, а ослабляющих друг друга, с парламентами, куда может попасть при должной сноровке любой пассионарий — стало быть, с постоянной угрозой популизма, с профессиональными политиками и одновременно с неизменным предубеждением против таких политиков — в общем, всё это строится на той идее, что управлять общественными делами способен человек, специально на это не заточенный. Обычный, рядовой и какой там ещё бывает гражданин. И это отсутствие профильной подготовки — не минус, а солидный плюс. Наиболее явно это выражено в американском, например, судопроизводстве, где если ты случайно разбираешься в сути дела — грубо говоря, человека убило током, а ты электрик, и знаешь, как это бывает, — тебе дают отвод от присяжного заседания. Дело должно разбираться именно людьми без предварительных знаний и предпочтений в вопросе, разумными гражданами с улицы. Суть дела должна быть таким людям разъяснена сторонами процесса, а не прежним специфическим опытом, и именно по этому своему разумению присяжные и будут решать исход дела. Закон должен быть соразмерен человеку. В других частях республики эта интенция не так наглядна, но она там есть. Республика или демократия рассчитаны на людей — в большинстве своём, должно быть, хороших, но не идеальных, со своими пороками, и в силу человеческой природы всегда портящимися от власти. Куда более приземлённый взгляд, конечно, чем империя с добрым царём и злой «Бояркой» — или коммунизм, создающий нового человека. Однако в силу этой приземлённости и желания видеть вещи такими, какие они есть — подход всё-таки более успешный. Не бог, не царь и не герой стоит в центре этой системы, а обыкновенный Хомо Сапиенс, каких в дюжине двенадцать: как правило, хороший человек — и плохой правитель (поскольку не человеческое это дело, править другими людьми). Так что хорошему человеку надо дать все права гражданства, а плохому правителю — расставить все флажки по поляне.

Такой подход, конечно, смущает тиранов. Из политического равенства граждан вытекают разные последствия. «Как же так, выходит, я стал царём горы не потому, что я сын неба и помазанник, которому на роду написано — а просто потому что я шёл по трупам, обманывал и рвал глотки? Да быть того не может», — думает тиран. Они вообще очень ранимые. Отсюда это постоянное желание древних деспотов, от какого-нибудь Хора Скорпиона до ещё более древнего Иосифа Сталина, возвыситься над другими людьми, отличиться от них, по сути — отречься от своей человеческой природы. Отсюда и непомерное обожествление, и плакатные портреты Сталина-Гулливера среди советских лилипутов, и запомнившееся современникам удивление при упоминании анализов в некрологе: как же так, вождь тоже в уборную ходил, как простые люди?.. И это ведь не всегда делается от особо мистического сознания. Рассуждение-то простое: если я не бог, а человек и смертен, как все прочие, тут ко мне могут возникнуть нехорошие вопросы. Самый нехороший из которых — а почему, собственно, ты у руля, мил-человек? Другое дело, если я — бог! Или полубог, не важно. Тут даже отвечать не придётся. Каждый сам про себя знает, что он, имярек, не бог и даже не полу-. А насчёт тебя он может сомневаться или отрицать, но это придётся спорить с целой паствой, что не каждому под силу.

Однако тиран всегда оказывается внезапно человек и внезапно смертен. Даже если находится ему на смену следующий божественный цезарь, то он уже тянет страну в другое русло. И рано или поздно всё это великое разваливается, а какая-то там республика, ни в коей мере не идеальная, живёт себе и нагло помирать не собирается.

Вот как далеко заводит разговор о муниципальных депутатах! Политика, что бы там про неё ни думали, по-прежнему соразмерна человеку, по-прежнему доступна всем, как бы этот факт ни старались отменить. И то, чему политик может выучиться на городском уровне — необычайно полезно знать. Не ради ценного или там бесценного опыта: в наших условиях, где никакой даже республикой не пахнет, этот опыт, увы, никуда не приложим. Но потому что этот, иногда пренебрежительно называемый «низовым», уровень — муниципальный, городской — это то, на что механизм «политики» рассчитан. Тот уровень, где политика работает так, как было задумано. Всё прочее — детали. Когда в стране время снова пойдёт и появится настоящая политика, она распространится именно с этого этажа.