Хирургическое вмешательство

Тот день начинался удачно. Воздух за окном казался необычайно свежим и насыщенным, а внутри моей комнаты в родительской квартире я несколько часов ощущал и реализовывал неподдельное вдохновение, практически не покладая рук. Я находил новых авторов, скачивал их книги на планшет, занимался переоценкой приоритетов. Никаких таск-трекеров у меня тогда еще не было, и поэтому не особо-то и длинная таблица задач содержалась целиком у меня в голове.

Когда я пишу об этом, то представляю, как одна прямоугольная и объемная задача вылетает со своего места и прилетает на другое, то, которое я ей задумал, а все остальные задачи быстро приноравливаются к изменившимся соседям. Кажется, что у задач даже может быть свое личное эмоциональное состояние, например, если приятные задачи, такие, как «прочитать главу оттуда, где интересно», соседствуют с «уборкой своей комнаты», то куда больше радости и торжества в них содержится, уступи они уборке первую половину дня. Как это передвижение происходит в мыслях, на самом деле, мне неизвестно, и возможно, что никакого визуального подкрепления лично мне и не требуется. Другое дело, что вряд ли я бы мог являться примером в деле качественной расстановки приоритетов, и приемы мнемоники я никогда не применял специально. Еще в тот день был приятный безветренный мороз, и из под белой пелены чуть пробивалось солнышко. Очень тянуло гулять.

Еще днем мы договорились встретиться с Олегом в десять часов вечера. Я позвал его гулять, и он сначала предложил встретиться в девять, но я спрогнозировал большую радость от последних дневных творческих усилий и меньшее количество людей в метро на час позже, а потому парировал десятью.

Олег — выдающаяся личность. Может быть, даже все это поймут, когда о нем узнают. Но я думаю, что не так уж это и важно. Олег знает о далеком прошлом людей гораздо больше меня; к тому же его аналитический ум способен иногда не поддаваться эффекту каузальной атрибуции, что бывает крайне редко. Он не похож на скользких и губастых карьеристов, и все вместе: ум, старание, амбиции и элементарная порядочность должны привести его наверх.

И так у нас с ним каждый раз выходит при встречах, что отвлеченному философствованию мы посвящаем куда больше времени, чем привычному узнаванию друг друга. Именно с ним мне это кажется закономерным, и я думаю, что у каждого члена нашего круга и поколения рано или поздно появляется такой товарищ, с которым устанавливается молчаливая договоренность наплевать на частное, личное. Толкнуться от земли и подняться ввысь: ну действительно ведь не очень мне и принципиально, какие у него отношения с девушками, семьей. Нет, поинтересоваться можно, и даже ответ последует, только это скорее дань приличиям в нашем случае. Рабочие, в общем, отношения. Да вот не работаем мы вместе, а лишь рассуждаем о будущем, прошлом, нациях, человеческих возможностях и о России, конечно.

Конкретно тогда мы в который раз обсуждали будущее европейского общества, его идеальные и возможные состояния. Мне кажется, мы, не только Олег и я, а все наше поколение, муторно получавшее высшее образование в десятые годы, привыкли идентифицировать себя именно с европейцами и тем, что принято считать европейским образом жизни. Свобода, равенство, братство — нам нравилось это. Мы, наверное, только не были готовы к тому, что для того, чтобы добиться таких серьезных ценностей, нужно было любить свой народ. Встать с ним на одной палубе и, обнявшись, стоять вплотную друг к другу, не двигаясь с места, в те времена, когда все, кто имел хотя бы малейшее представление о том, как управлять махиной, от юнги до капитана, только начинали сходить с ума и творить каждый свою анархию.

Проходя мимо неприметного и убогого магазина разливного пива, в котором пахло пивом и еще сыростью (как будто бы пиво разливали по полу и стенам помещения), мы сошлись на том, что сейчас было бы неплохо выпить именно разливного пива. Пока пиво медленно наливалось из тоненькой струйки, мы не могли позволить себе поддерживать разговор на том уровне, который был задан ранее, а потому сначала просто молча изучали ассортимент, а затем вполголоса отпускали не очень смешные шуточки, приходившие в голову в связи с тем, что мы подмечали в уродливом заведении.

Выйдя в темноту из этого закутка с яркими дешевыми лампами, мы, как это часто бывает, почувствовали облегчение от свежести и долгожданного отсутствия ощущения тесноты. С такими же эмоциями большинство москвичей каждое утро вываливается из вагонов метро, только пахнет в них, пожалуй, более нейтрально что ли. Возможно жители окраин мегаполисов — самые закрепощенные физически люди планеты за исключением тех, у кого свободу отняли насильно. Вслух я тогда эту идею не высказал, так как ее еще просто не существовало в моей голове, но примерно о подобных материях и абстракциях мы с Олегом и привыкали вести речь, находясь в обществе друг друга.

В следующий раз мы остановились уже в парке, когда я закурил сигарету (мне интересно, как решают постоять некурящие люди, им же, наверное, нужно что-то вроде тупика или конца дороги, чтобы остановить движение). Говорили мы до сих пор о современном европейском обществе.

- Европейская демократия основана на осознании себя частью большой общности, нации, и осознанном желании определять её будущее. Если уйти от идеи нации в пользу безнационального общества, то у людей не останется мотивации участвовать в демократических процедурах, что их обессмыслит, — вдумчиво произнес Олег.

- То есть ты считаешь, что если бы наций не стало, то в Европе бы образовалось тоталитарное государство? — я повернулся к нему, втягивая в себя никотин.

- Тут вот сложно выделить четко причину и следствие. Демократия и нацбилдинг подстегивали друг друга, но ясно, что безнациональный мир не имел бы нынешних процедур, не обязательно при этом будучи тоталитарным. Я вижу здесь три тенденции: формирование бюрократического госаппарата, нацбилдинг и демократизацию. Непонятно, насколько эффективно они могут сосуществовать при вылете одного элемента.

Эти слова поразили меня. В процессе их обработки и осознания их мощи во мне зародился вопрос, который я немедля озвучил:

-Это ты прочитал где-то?

-Нет, сам дошел, — без ложной скромности, но и без хвастовства ответил Олег.

Ближе к полуночи мы дошли до остановки возле дома Олега и стали ждать автобус. Так мы сделали, потому что я попросил, а Олег — справедливый парень, он не мог поступить иначе. В мою сторону оттуда ходят два автобуса. Один прямо до дома, а другой нет. Остановка была пустынная, вокруг только асфальт, и длинные ступени к универмагу в нескольких метрах позади. На другой стороне дороги стояли палатка с шаурмой и ларек со всякой всячиной. Шаурмен, казалось, подмигивал нам, когда смотрел в нашу сторону, бодро обрабатывая свой вертел, но шаурмы нам тогда не хотелось.

Говорили там, на остановке, о телевидении в Америке и России. Кстати говоря, на тему пропаганды мы тоже дискутируем почти каждую встречу. Что, собственно, и неудивительно, время такое. Для нас же, конкретно меня и Олега, ограничение информационных потоков — какая-то дикая архаика.

- Смотри, — сказал Олег и кивнул в сторону шаурмы. Там грузная женщина в грязно-белой куртке, шатаясь, передвигалась в сторону разделительной полосы, очевидно, намереваясь остановить одну из двигающихся машин.

Наверное, была в нас тогда сквозящая юношеская неуверенность в способности поменять хоть чуточку происходящего на улицах, и именно поэтому пошли мы к ней не сразу и только пристально приглядывались к ее неразумным телодвижениям в течение нескольких секунд. Не помню, кто из нас сделал первый шаг ей навстречу, в общем, мы к ней все-таки пошли и попросили уйти с проезжей части, заглядывая в ее наглые, водянистые и отрешенные глаза. Как я потом понял, приобретя еще немало опыта взаимодействия с пьяными людьми, эта женщина пила не то, чтобы часто, но состояние сильного опьянения, скорее всего, было для нее более или менее привычным.

Уйдя вместе с пьянчужкой с дороги, поддерживая ее аккуратно за плечи и локти, мы принялись расспрашивать ее о том, куда она держит путь. Ум этой совершенно непримечательной внешне женщины (маленький рост, жирная кожа, жидкие крашеные волосы и какие-то серые, провинциальные черты лица) будто бы пристально изучал нас, внешне воспроизводя свои усилия то в кокетливых взглядах, то в презрительных смешках, то в сопротивляющихся телодвижениях.

- Ну куда же вам нужно ехать? Где вы живете? — начиная терять терпение, я с нажимом задавал ей одни и те же вопросы. Внезапная героиня этого вечера вела диалог весьма непринужденно: она просто молчала, шатаясь из стороны в сторону, периодически нелепо взмахивая руками. Если бы кто-то смотрел на нас со стороны и в беззвучном режиме, например, с камеры наружного наблюдения, могло показаться, что мы яростно выясняем отношения друг с другом. Думаю, та остановка видела такие картины не раз. Олег стоял чуть поодаль; пару раз и он пытался разговорить нашу спутницу, но его она будто и не замечала.

В подобном режиме утекло около четырех минут, и в половину головы уже закралась крамольная мысль оставить все, как есть, и уйти. За это время не проехал ни один автобус, так что у нас не было ни единого шанса определить желаемое будущее местонахождение потеряшки. Если бы автобусы проезжали, мы бы смогли определить по блеску узнавания в ее глазах приблизительный маршрут ее обычного движения к дому, а, соответственно, и вопросы бы стали задавать более конкретные. Зато в мою сторону автобус уже проехал, как раз тот, что идет прямо до моего дома, отчего мне стало еще обидней терять здесь время даром.

Внезапно подруга выдавила из себя с помощью своего мычащего и заплетающегося языка:

- Вы знаете?.. Вы же ничего не знаете…

- Чего мы не знаем?

- Вы ничего обо мне не знаете… Думаете, наверно…

- Что думаем? Где вы живете?

Ее глаза наполнились влагой, но плакать она не стала. На секунду она отвернулась в сторону дороги, а затем настолько резко, насколько позволяло ее физическое состояние, развернулась обратно ко мне и выпалила:

- Я хирург. Сегодня у меня умер пациент. Вы понимаете? Нет.