В горах мое сердце

Люди, так или иначе связавшие свою жизнь с текстами, знают, что самое честное мерило глубины ощущений — это желание или его отсутствие облекать их в слова. Очень важно этот порыв не упустить, иначе все, что будет написано после, станет не таким честным, не таким эмоциональным — не таким. И вот я, ежедневно отдаю на суд начальства несколько страниц исписанной буквами бумаги, сижу перед очередным листом уже битый час и не знаю, с чего начать. Могла бы так я написать, задав старт своему нарочито торжественному повествованию. Но вот только не хочу. Чем проще слова, тем значительнее их смысл. И рефреном в голове они: мир маленький, а мы большие, хотя по наивности и глупости всю жизнь считаем наоборот. Дагестан — маленький. А его люди — большие.

Вы знаете, сначала я, хихикнув, написала слова из нашей любимой походной “Да, да, да, это Кавказ”, которую мы с горем пополам, хором и не очень, пели все четыре дня в Дагестане, запивая незнание слов коньяком из пятилитровой пластмассовый канистры. И, признаться честно, мое ежеутро до сих пор начинается со строк из этой песни. Отличие только в том, что наш Муртуз теперь не шепчет с хитринкой на ухо в 11 утра: “Ну что, уже пора разливать коньяк”? Ведь он там, а мы тут. Самое смешное то, что сам Муртуз не пьет совсем, а нам подливал с таким залихватским удовольствием, что мы и в 11, и в 12, и целый день с радостью его поддерживали. Параллельно пытаясь найти в скалах очертания черепахи, разумеется. Или то был медведь? А если уж совсем откровенно, то это дурная (ли?) привычка из детства: отшучиваться, когда слезы — душат, душа — ноет, а сердце — тоскует.

Еще задолго до очного знакомства я знала, что Дагестан — место удивительное. И даже не потому что наш командор об этом столько раз нам рассказывал. Хотя нет, вру: именно поэтому. И тут вспомнилось его зимнее напутствие: “Если вам не понравится Дагестан, то можете смело плюнуть мне в лицо, а я даже стирать плевок не буду”. Вы знаете, теперь и мне в лицо тоже можете плюнуть.

Наверное, хорошо, что мы там были всего три дня с хвостиком. Иначе вероятно перестали бы так искренне восторгаться. Нас в университете учили: первая стадия — восторг, вторая — отторжение, третья — принятие. Нам досталась только первая. Возможно, будь мы там дольше, стали бы тосковать по хорошему утреннему кофе или, например, пиву за обедом. Да и по туалету нормальному, в конце концов! А у нас было лишь: какая к черту разница? Разве в этом смысл?

Наверное, впервые осознание того, что мы находимся на другой планете, пришло ко мне в момент рассказа Фатимы про прямую связь между замужеством и коврами: мол, три штуки шикарных ковров сошьешь и тогда можешь замуж идти. Так… Судорожно вспоминаю уроки труда в школе — моя единственная, но позорная тройка в аттестате. Зато я борщ могу сварить. Три могу. А замуж…Оно мне надо вообще?

В основном, путешественники, возвращаясь из очередной поездки, говорят: я ожидал намного большего или меньшего. Я ожидала увидеть то, что увидела: зеленые горы, синее море, гостеприимных людей, полуразрушенные города, вкусную еду. Но вот только эмоциональный момент спрогнозировать наперед никогда нельзя. И то, что случилось с нами там, в горах, и есть то, ради чего вообще всё: мы без слов понимали, что запомним этот миг длиной в четыре дня на всю жизнь. Осталось только сохранить эти чувства — не где-то под тонкой коркой, а намного, намного глубже.

Один знакомый мне написал: “Ты не поверишь, но это Дагестан — с такими словами я отправляю твои фотографии своим друзьям”. Я тоже не верю. Скажи мне год назад, что в июне моя скромная карта мира пополнится Северным Кавказом — наверняка рассмеялась бы. Мол, делать мне больше нечего. В мире столько мест… И тут я вспоминаю слова командора в селе Чох: “Где вы еще такое увидите? Такого нет нигде в мире. Разве что в Италии что-то похожее, да и то… Кладбище истории”. И ведь правда, Чох — одно из самых древних сел на территории Северного Кавказа, через него проходил Великий шелковый путь. Именно в Чохе придумали аварский алфавит. Муртуз рассказывал, что в Чохе жили заслуженные профессора и доктора. А мы стоим и смотрим на разрушенный дом, который, может день, а может и все десять лет остается стоять таким. И ни единая душа не спешит его чинить — все уходят, ведь так — проще. В тот момент вспомнилось мое самое первое, заочное знакомство с Кавказом:“Самое больное, что города умирают ровно в тот день, когда мы их покидаем — на время или навсегда, они затворяются на все засовы, захламляются — пылью и пеплом, обращаются в марево, в мираж, мы мчимся назад — блудными сыновьями и дочерьми — вприпрыжку, вприскочку, наперегонки со своим сердцем туда, где давно уже никого нет…” И если бы я сейчас писала книгу, то эти слова стали бы предисловием, а эпиграфом — мир маленький, а мы большие, хотя по наивности и глупости всю жизнь считаем наоборот.

Намного проще было бы начать (да и закончить) словами: “Самое классное в Дагестане — это…”. Но вот только это будет нечестно, потому что там все “самое-самое”, теперь я это знаю точно.

Очень сложно подытожить то, что подытожить невозможно. Но я все же рискну на одном дыхании: наверное, мы бы никогда не задумались над тем, что такое труд, если бы не познакомились с кубачинскими мастерами; наверное, мы бы не узнали, что такое бескрайние зеленые просторы, если бы не проехали несколько сотен километров по дагестанским дорогам; наверное, мы бы не вспомнили о том, что существует абсолютно бескорыстное добро, если бы не встретили бабушку в Балхаре, которая подарила каждому из нас по паре крохотных носочков со словами: “Будьте счастливы”. Мы бы, наверное, не задумались над тем, кто мы и зачем, если бы не повстречали людей, которые встают в четыре часа утра, чтобы до глубокой ночи корпеть над очередным серебряным браслетом. Мы никогда бы не почувствовали укол совести, если бы не увидели, с каким трепетом Женщины относятся к своей семье, и с каким уважением Мужчины относятся к ним в ответ. Мы никогда бы не узнали, что такое диалог с незнакомым человеком, если бы не слышали ежедневно от встречавшихся по пути: “Добро пожаловать, как вы добрались?”

Удивительно и то, с какой любовью наш командор защищает тот мир, и с какой силой тот мир защищает и любит его. Этот маленький мир, в котором мы — большие, хотя по наивности и глупости всю жизнь считаем наоборот.

Командор говорит: “В горах мое сердце”.

Мое, похоже, тоже осталось там.