Galway

Сейчас, вспоминая поездку, я смутно представляю почему выбрала Голуэй, этот небольшой типично ирландский городок. Его называют морским, пиратским, говорят, в нём живёт дух приключений и вольного студенчества. Голуэй маленькой точкой цепляется за континент и нависает над северной частью Атлантики, вызывая в воображении радужные галлюцинации из travel-пабликов. У прожжённых туристов он пользуется популярностью, потому что одинаково близок к национальному парку Коннемара и эпическим видам утёсов Мохер.

Как бы-то ни было, я оказалась там.

Серое дублинское утро попрощалось небрежно, тускло расплескивая бесцветную воду. Полусонные, слипшиеся домики, ещё вчера представлявшиеся яркими и полными жизни, сегодня выстроились подвыпившим караулом вдоль канала. Чемоданы раздулись и трещали. Со мной были белоснежные варежки из шерсти мериносов и такой же изумрудный шарф с кельтским узором. Там же покоились штаны-арлекины и легкое клетчатое пальто. Я носила такое в детстве. Ума не приложу, как оно оказалось в ирландской столице.

Проспала два часа в double-decker’e, нахлобучив на голову чёрную шляпу-котелок, внутри которой пламенел красный атлас. Он и сейчас горит и греет долгими петербургскими зимами.

Голуэй встретил солнцем.

Новый автовокзал, гимн геометрии, плавной асфальтовой дорогой перетекал в футуристическое стеклянное здание центра туризма. Глянцевые журналы и проспекты в огромном количестве бесстыдно показывали красоты страны: стада овец в горах, бушующий океан, громады романских замков. Настоящее порно для путешественника.

Три минуты с чемоданом вверх по мощеной дороге и я в центре города, на площади Эйр.

Ничто в ней не способно затронуть струны души, но, подобно тому как родное село видится сошедшим с полотен Поленова, так и это место, залитое солнцем и сияющее изумрудным газоном, показалось мне прекрасным. После многолюдного и многоголосого Дублина отовсюду шёл дух спокойствия и умиротворения. Пикники на траве, мелькающие улыбки, лёгкий смех. Двухэтажные домики захвачены лозой и вьюнками. Незнакомая девушка подарила пригоршню ярких карамелек и я совершенно растаяла. Довольная, как енот, нашедший в мусоре недоеденный гамбургер, я развалилась на траве.

Каждый новый город — это не музей, не картинная галерея и не собор, это образ другой, отличной от моей реальности, тоска по тому, что не случилось. Везде я примеряю новую жизнь как платье. Поэтому в путешествии для меня одинаково ценны и достопримечательности из путеводителей и походы в супермаркет.

Начнём с центра. Старинный Латинский квартал, который начинается сразу за площадью Эйр.

Викторианские каменные домики с характерными трубами-рёбрами, всё в цветах и флагах. Первые этажи выкрашены в красный, зеленый, синий и фиолетовый. На узких улочках гирляндами развешаны цветные треугольные флажки. Всё заливает солнце, но брусчатка под ногами ещё мокрая от утреннего дождя и ветер приносит свежий воздух с залива и крики чаек. Чувствуется невероятная свежесть. Словно проснулся после долгого сна, тело ещё мягкое, щёки розовеют и повсюду разлита приятная нега. Это самое потрясающее, что есть в Ирландии: дух беззаботной юности и богатство истории, совершенно не противоречащие друг другу.

Я потерялась там на два дня. Не потому что Голуэй уникален. Такие дома, дороги, пабы, такие же сорта пива и блюда вы найдёте в любом другом ирландском городе. Он типичен до безобразия. Но есть одна вещь, которая заставляет людей возвращаться. Это артисты на улицах. Голуэй кишит ими. Они кидают горящие факелы, ходят по канату, глотают шпаги, катаются на одноколёсных велосипедах высотой с двухэтажный дом. Огромный цирк под открытым небом. У каждого 2–3-часовая полноценная программа. В первый же вечер я посмотрела две целиком. Смеялась и хлопала в ладоши как ребенок. Первый артист обладал тонким чувством юмора — пукал и нырял в тазик с водой с раскрытым зонтиком, предварительно раздевшись до трусов. Никогда не забуду его баварскую шляпу и подтяжки для носков. Кажется, в его представлении я играла на скрипке и каталась на воображаемом ослике. Второй был одет в длинный камзол, белые лосины и стим-панковские очки. Кожа плотно обтягивала его круто очерченные скулы, подбородок и хищный нос. Хриплый низкий голос прорезал улицу вдоль и поперёк, отдавался вибрацией в костях и вызывал пупырышные мурашки даже за коленками. Образчик чёрного юмора, он воровал детей у родителей, пинал их сапогом в зад и обставлял всё так, что толпа смеялась до слёз. После заката он зажёг дюжину факелов и начал кидать их и подбрасывать. Языки пламени скакали сатанинскую пляску, а он громогласно смеялся и успевал нарочито ронять факелы на публику и ловить их за секунду до падения на лицо.

Я захотела бросить своего скучного мужа и убежать с ним, а потом вспомнила, что у меня нет скучного мужа и побег не будет таким романтичным, купила пирожок и пошла гулять дальше.

На перекрёстке мужчина в картонной шляпе играл на картонной гитаре и время от времени гладил одного из сидящих рядом картонных псов. «Пам-пам-па-пам-пам…Сидеть!» — говорил он. Градус абсурда повысился до критической отметки и я свернула к тихой набережной.

Стемнело, зажглись фонари. Вода превратилась в тёмный шёлк.

Канал разрезал город на лощёный центр и честный рабочий квартал. В этом районе вообще не было туристов, улицы покрывал слой банок и пыли, всё было треснуто-отколото-поцарапано. Люди в пабах отплясывали под банджо и волынку, бороды тряслись в разные стороны, усы подпрыгивали им в такт, вкус пива был богат как фландрийские натюрморты. К утру оркестр неожиданно скатился в dark jazz и играл что-то тягучее и первобытное до самого утра.

А утром уходил мой автобус к утёсам Мохер.