Космос

Женщины без Мужчин, 2018

Самолет резко кинуло вниз, коза заблеяла громко и жалобно.

На секунду в иллюминаторе мелькнули крыши каких-то сараев и исчезли. Самолет выровнялся. Коза высыпала горсть мелких орешков и нервно задвигала длинной бородатой челюстью. Глаза у нее были бешеные.

Наверное как и у меня, и у остальных пяти пассажирок маленького «кукурузника». На разболтанной криво-висящей двери в кабину замигала страшно красная лампа, и мы стали снижаться. Меня затошнило. Коза высыпала еще орешков, и меня затошнило сильнее. Качаясь из стороны в сторону, вверх и вниз, словно не решив окончательно, приземляться или нет, самолетик ударился о землю колесами, покатился, подскакивая на каждой кочке, и наконец замер. Из кабины выбрался краснолицый пилот, с лязгом выбросил трап и велел выходить.

Одна за другой мы выбрались наружу и огляделись. Коза отказалась выходить, и ее хозяйка, старуха в грязной фуфайке и огромных валенках с кожаными заплатами на задниках выволокла ее на веревке.

Акшеново…

Вокруг, куда хватало взгляда, лежала черная, жирная, маслянистая грязь. По ней во все стороны бежали глубокие колеи, оставленные колесами каких-то гигантских, судя по колеям, машин. Небо было низкое, серое. Вдали виднелись деревянные строения.

Пахло деревней.

Вернее даже не деревней, а сельским хозяйством. Пахло бензином, гнилой соломой и дешевым тяжелым табаком. Я потянула носом. Сквозь запахи сельского хозяйства пробился свежий запах дождя. Тяжелая капля упала мне на лоб, потом еще одна, и за ней уже без счету и остановки начал лупить холодный осенний дождь. Утопая в грязи, скользя и чертыхаясь, студенты прибывшие на уборку урожая побежали в сторону строения с надписью «Столовая». Позади нас «кукурузник» завелся, затрещал, и улетел за следующей партией. Дороги так развезло, что первокурсников отправляли воздушным транспортом. Старуха с козой летела с нами, потому что она была мать краснолицего пилота, и у нее были привилегии.

В холодной пустой столовой мы просидели до конца дня, пока все сто двадцать человек не были доставлены на место для расселения по колхозным домам. Мы таращились друг на друга, стараясь выяснить кто в какой группе. После вступительных экзаменов это была наша первая встреча, и мы были возбуждены необычной обстановкой — никто до этого на «кукурузнике» не летал, и некоторые и деревню видели впервые. Не говоря уже об уборке урожаев.

Меня расселили к бабе Кате, вместе с пятью другими студентками английского отделения факультета иностранных яхзыков. Мы были престижный ин.яз. но одеты как Нестеровские странники, кто в чем. Наше первое студенческое задание называлось «колхоз» и предполагало продлиться весь сентябрь, вместо учебы. Подходящую случаю одежду нашли только местные. А мы, приехавшие поступать в университет из других городов, не успели и не подумали обзавестись резиновыми сапогами и фуфайками.

Когда мы вошли, одна за другой, в темные кисло-пахнущие сени баб- Катиной избы, на нас было страшно смотреть. Хозяйка вывалила на пол кучу сапог и старых болоньевых курток разного размера. Мы растащили каждая что могли, и стали распологаться, натыкаясь друг на друга в тесноте и полумраке деревенской избы.

Сама баба Катя была женщина необычайно живая, несмотря на возраст. Ей наверное было лет шестьдесят. Сейчас это звучит странно для меня самой, когда я это пишу, в свои пятьдесят с плюсом. Но тогда мне все люди старше двадцати лет казались стариками. Баба Катя жила одна в большом доме на окраине деревни. Дом был большой только по причине неимоверного количества пристроек и надстроек разной формы и размеров, которые превращали дом в лабиринт из коридоров, коридорчиков, порожков и притолок, о которые очень сложно было не споткнуться или не набить шишку на лбу. Вокруг дома тоже было множество сараев и клетушек разного сельскохозяйственного назначения. Еще был огромный огород, засаженый грязной капустой и уходящий куда-то за горизонт, в лопухи.

Распорядок был такой: с утра мы выбирались из теплых постелей как кроты из нор, и выстроившись в очередь, умывались у косого рукомойника ледяной водой, с трудно преодолеваемым отвращением вертя в руказ скользкий обмылок хозяйственного мыла, в трещинах и желтоватой пене. Потом мы по очереди совершали путешествие в уборную, и там стараясь не смотреть по сторонам и не поскользнуться на грязных ступеньках, по очереди же спускали штаны и смотрели как теплая желтая струя мочи ударяет в гавенную страшную жижу в дыре уборной. Главное было чтобы эта струя попала точно в дыру, иначе ее бы отрекошетило прямо на голые ноги или в лицо. Туалетной бумаги конечно не было, а была рваная картонная коробка со старыми пожелтевшими пыльными газетами «Правда» и журналами «Крокодил», которые было трудно удержаться чтобы не прочесть, хотя бы заголовок. Или старую сводку о ходе посевной. После посещения туалета мы натягивали куртки и выходили по скользкой тропе на улицу, где сливались как маленькие ручейки во одну большую вялую реку, которая текла в столовую. Там нас кормили всегда одним и тем же : макаронами по-флотски. Которые мы запивали компотом из сухофруктов с плавающими в нем частичками неизвестно еще чего, про что мы старались не думать. Еда была всегда одна и та же, и единственное разнообразие в нашем рационе была температура блюд. То есть компот мог быть горячий, а макароны холодные, или наоборот. Потом мы так же медленно и вяло брели на далекое черное поле, где помогали колхозникам села Акшеново убирать урожай.

Это происходило так. К нашему появлению на поле были свалены кучи только что срезанного комбайном турнепса, а наша задача была эту гору уложить в виде амфитеатра или лунного кратера, встать вокруг и начать чистить турнепс от грязной листвы. Просто оттяпывая ему зад специальным, похожим на мачете ножом. Чтобы турнепс не гнил, так нам пояснили. Очищенный от грязной задней части турнепс мы бросали в середину кратера, в жирную черную грязь, пока стен от амфитеатра не оставалось, а наоборот посередине вырастала грязно-белая гора готового к отправке турнепса.

На самом деле никто его никуда не отправлял, а после нашего ухода приезжал лязгающий всеми частями трактор и тяжело уминал наши горы все в тот же мокрый чернозем, так что от них ничего не оставалось. Это навсегда осталось для меня загадкой, но с другой стороны я не специалист в социалистическом сельском хозяйстве.

Работали на полях одни женщины, вот что было интересно. Мужчины появлялись только чтобы руководить, дать указание переместиться на новый участок поля, либо они же были трактористы, либо они уже были совершенно пьяные.

В сиську, по выражению нашей бабы Кати.

Для нее такое распределение жизни не казалось странным, и когда в ее дом, обычно под вечер, пахнущий перегаром, с топотом и бранью, не снимая грязных сапог, вваливался «мужик» , это значило одно.

Водка.

Ну или точнее — трешка.

Она вынимала из заколотого булавкой кармана своего залосненного от старости пинжака маленький кожаный кошелек и тащила оттуда сине-зеленую бумажку. «Мужик» — сын ли, сосед ли, родственник или чужой — дышал громко и близко, лез ей в лицо целоваться (или драться, если с зелененькой была задержка), лез ко всем кто был рядом, и желал общения. «Мужик» каким бы вонючим, грязным и пьяным он не был, желал женского тепла и тела. БабКатин дом, наполненный молодыми, свежими, городскими девчонками был для «мужика» как магнит. «Мужик» хотел лезть, и лапать, и садить на колени, и щипать за грудь, уверенный в своей безнаказанности и справедливости своих желаний потому что он был «мужик». А мы для него все были «бабы». А что делать мужику с бабой это уж ясно. И не было в этом вопросе никакой разницы между последним сельским пьяницей и уверенным в себе молодым колхозным бригадиром, который окончил техникум . Полный дом молодых девчонок — это приглашение и даже ожидание, ясное дело. Другого и быть не может, в «мужицком» сознании. Если есть «баба», она только и ждет чтоб ее повалили и вставили ей. Тем более городские, так они нас называли в деревне. Городские они носят штаны в обтяг, пьют и курят, и только и ждут чтобы их повалили.

С этим мужицким мнением, как ни странно, соглашалась и Баба Катя. В этой ее черноземной вселенной все имело смысл, назначение и объяснение, и события текли взаимосвязанно, со свойственной этой вселенной законам и правилам. В этой ее вселенной «мужик» всегда был пьян и дрался, а баба всегда была покорная, и давала на водку, и сортир там был всегда деревянный с чудовищной дырой, и вода в ржавом рукомойнике ледяная, а городские все были бляди. Легкого поведения таких слов баба Катя не употребляла, но имела ввиду именно это. И смотрела на нас свысока, с легким презрением и отвращением.

И так мы жили в этом колхозе, помогать убирать урожай, отбивались от мужиков, толстели на макаронах по-флотски, и цивилизация постепенно уходила на задний план. Как далекая планета откуда мы прибыли, постепенно исчезала из виду с наступлением сумерек. Выпал снег. Турнепс померз. Нам объявили что колхоз окончен, и по случаю замерзшей дорожной грязи сейчас придут за нами автобусы, чтобы везти нас в город.

Мы вернулись в баб Катин дом, сложили свои рюкзаки, и стали ждать на крыльцах и крылечках. Одна из моих сокурсниц, тощая носатая Марина, подошла ко мне.

«Куришь?»

«Неа…»

«Да ты что!? Пошли научу.»

И мы пошли. За дом, за огород, и сели там на какой-то пень, скрытые кустами.

Она протянула мне пачку.

«Космос», прочитала я.

Взяла сигарету вслед за Мариной, закурила, закашлялась. Над нами поплыл дымок.

И тут раздался Баб Катин визг.

«Я ж вам покажу суки как курить! Хабалки городские!…»

Ну и так далее.

Так я и курю с тех пор, хабалка городская.

_________________________________

Ольга ван Саане, Женщины без Мужчин, сборник рассказов, 2018