Про Ангелов

“Русский Блокнот” (2009)


Когда я была маленькая, я любила с бабушкой ходить по поминкам.

Я вообще была очень тощая в детстве. Такой, знаешь, гадкий утенок на тонких кривеньких ножках.

Меня это не расстраивало, пока я не услышала, как моя родная мама этот факт откомментировала печально кому-то, глядя на меня, словно меня и не было рядом. Вот мол у всех девочки как девочки -красивые, а это что… ни кожи, ни рожи, и так грустно вздохнула, что мне маму стало ужасно жалко, за то что вот у нее вышел такой неудачный ребенок.

Наверное, поэтому я взялась за себя и выросла в красивую женщину. Ну не то чтобы совсем уж Голливуд, но как говорила известная актриса Васильева, в “женщину с шармом”. Но вообще я не об этом хотела рассказать. Это просто все взаимосвязано.

Я, короче, была тощим ребенком, ничего не ела как следует. Родители меня не могли заставить — не уговором, не назиданием, ни силой даже. Бабушка меня звала «Три лучинки«, пыталась лаской, значит. Но ничего у них не выходило, хотя они и не сдавались и все хотели меня раскормить до нормальных размеров. Меня еда не интересовала, и даже больше — была каким-то совершенно бессмысленным процессом, пустой тратой времени. Но я открыла для себя, как сказали бы Свидетели (кхе-кхе)… открыла для себя поминки.

Там я ела.

Там еда была необычная, и вообще мне нравился весь процесс. Он завораживал. Было серьезно, приглушенно и как-то очень важно. Еда была главным в поминках. Как все садились — дети и взрослые, вместе — за длинный стол, и всем давали ложку и кружку, и потом по очереди приносили блюда, и их надо было серьезно и молчаливо пробовать, по ложечке: гороховую кашу, которую я не видела до этого в жизни своей, кисель — вишневый и темный, и его резали ножом, представляшь?! И еще много всего, что я уже забыла, но все это было так непохоже на скучную домашнюю еду и мамин суп, с плавающим в жидкой желтой воде пером вареного лука, что я ела с удивлением и удовольствием. Но не только из-за еды я любила поминки.

На поминки меня водила бабушка Шура, а с бабушкой я любила ходить вообще, хоть куда.

Потому что она меня водила во всякие интересные места, куда мои родители никогда не ходили — дело было во время каникул в деревне, и родители мои были далеко, никакого участия в моем летнем воспитании и развитии, к счастью, не принимая.

Бабушка водила меня в другие деревни, и мы шли с ней пешком через поля пшеницы, иногда прятались от быстрой страшной грозы в каких-то придорожных сараях, и капли дождя висели на притолоке и у бабушки на носу, а потом мы опять шли и ехали на автобусе с пыльными окнами, прыгая на ухабах и цепляясь за поручни древних дерматиновых сидений, пахнущих горячей резиной, и потом мы шли опять по пыльной деревенской улице, и пыль была белая и пухлая. Когда я на нее наступала,маленькие фонтанчики выбрасывались между пальцами босых ног, и было приятно и смешно.

И трава, и выбитые твердые канавки, и кочки проселков, и разноцветье палисадников, и синее-синее небо над головой, и пестрые курицы, злющие собаки, кошки на заборах и нагретых солнцем крыльцах, и люди, смотрящие из-под ладони на нас — Чьи это? — и ребятишки, всем говорившие “Здрасьте!” — все это был мир, который мне был так мил, и который так разнился от моего.

Этот мир был Деревня.

Мы с бабушкой встречали удивительных людей. Бабушка видимо, была важная фигура, — потому что ее знали все, и она знала всех. Или это просто мы ходили к тому, кого бабушка знала. Но, выходит, что знала она кучу народу. И всем она была родственница. Нас встречали, приглашали в Избу (ударение на И) и там мы, перекрестившись на сурово глядевшие из угла иконы, садились пить чай. Варенье всегда было «дАвешнее», засахаренное, навсегда ставшее моим любимым. Рассказы всегда были долгие, пока всех перечислят. Мою личность всегда уточняли, и я всегда была « Зойкина«. Мне нравилось, что я Зойкина, потому что в отличие от мамы, мне с ней повезло: она была красивая. Бабушке тоже с ней повезло, потому что они обе были красивые, как говорили в деревне «Почетные«. Папа упоминался в разговорах как Юрка, и судя по всему, Почетным не был, просто ему с мамой повезло. Так все обсуждались неторопливо, а потом были сюрпризы и чудеса. Например, одна старушка, ужасно уже старая, — у нее даже из носа росли седые крепкие волосы и она была повязана платком, как пират, концами назад, — так вот она достала из кармана фартука жестяную коробочку и запихала в нос щепоть табаку! И чихнула так, что глаза у нее заслезились. А еще она вынесла мне стакан маленьких грязненькх ягод, неспелых на вид, белесовато-розовых, с зелеными листиками даже. И я взяла из вежливости, потому что я вообще была воспитанная городская девочка. И я попробовала из вежливости. А потом я поняла, что это какие-то необыкновенные ягоды. Необыкновенно — вкусные! Они пахли лугом и летом. Это я в первый раз луговую клубнику попробовала. Самая вкусная ягода на свете…

Еще мы с бабушкой ходили «закрывать» птичник, это где она работала, и это было весело, но только если не входить внутрь. Внутри было темно, сыро и вонюче, и мне хотелось выйти быстрее на улицу, в закатное летнее тепло.

Еще мы с бабушкой ходили «подсоблять» деду, когда он клал печи в местной школе. Мне нравилось, что бабушка была одета в широкий выгоревший синий комбинезон, перепоясанный в талии туго, и платок она повязывала назад, и глаза у нее смеялись, и вообще она выглядела молодцом, даже почти как мама. Дедушке она наверное тоже такой нравилась, потому что он видя нас, переставал работать, садился с нами на траву у школы, и мы все ели (угу!) ели вкусные мятые лепешки из непонятно чего и запивали молоком из бутылки, по очереди. Это было так здорово! И никто ко мне не лез с идиотским вопросом, вымыла ли я руки? Конечно НЕТ!
По вечерам бабушка надевала очки, с перевязанными растянутой резинкой дужками, на кончик носа, и читала книжку. Любимая у нее была «Жизнь и страдания Перкильо Сарньенто». Она видимо очень любила эту книжку, потом что непрестанно тихонько плакала над этим несчастным Перкильо. Она прямо расстаться с этой книжкой не могла, и дед потихоньку эту книжку украл из сельской библиотеки, вернув вместо нее «Историю КПСС», которую никто не читал.

Если не “Страдания Перкильо”, то бабушка читала Библию, но эту только когда думала, что я уже сплю. Но поскольку комната была крошечная, в одно окно, а я спала — «Гостенечек Дорогой» — на Большой Кровати, то я видела бабушку в двух шагах от меня, как она сидит и читает свою Библию, шевеля губами, и про себя повторяя, словно заучивая наизусть. У нее икон было много, в розовых бумажных розочках, но разговоров про Бога не было, просто было ясно и понятно, что Бог есть, ну и чего про это говорить? Однажды я спросила бабушку, так, из пустого болоболства, что мол, такое, — этот твой Бог? Она посмотрела на меня своими синими, -такие только у бабушки моей глаза были — темно-синего цвета, — и сказала просто, потому что ответ она видно знала всегда: “Бог это совесть, Лелька.” Ошеломила меня эта простота. И все стало понятно. Раз и навсегда. Вообще бабушка меня ничему не учила, поэтому мне с ней было хорошо.

Она меня — охраняла. Она была мой Ангел-Хранитель.

Баба Шура была тихая, маленькая — а с годами все меньше и меньше — женщина. Но если она думала. что я в опасности, и меня кто-то хочет обидеть, бабушка вырастала до огромных размеров, и темно-синие глаза ее становились еще темнее, и она раскрывала надо мной свои огромные теплые крылья, как лебедиха. Никого бабушка тогда не боялась, — ни поездных контролеров, ни суровых начальников, ни научных родителей моих, ни пьяного деда — всех кого она обычно боялась и в присутствии кого обычно делалась еще меньше и еще тише.

Я только тогда не знала, что бабушка моя — Ангел. Я думала она просто обыкновенная бабушка. Это я потом поняла только. Жалко, поздно. Ну наверное, так и должно было быть. Потому что все тогда было бы не так,как оно было. А было много всего…


(22-08-2009)

Like what you read? Give Оля ван Саане a round of applause.

From a quick cheer to a standing ovation, clap to show how much you enjoyed this story.