45. С чем связан эффект жизнеподобия романа Л. Толстого «Анна Каренина»?

Среди современных исследователей творчества Л.Н. Толстого особый интерес представляют работы О.В. Сливицкой «Об эффекте жизнеподобия в «Анне Карениной»: ритм композиции» и «Мотивированное и немотивированное в психологической прозе: Стендаль и Толстой». Так, в первой статье О.В. Сливицкая предпринимает попытку рассмотрения «фундаментальных законов бытия» в контексте композиционного построения романа: «Случайное, конкретное, индивидуальное не отрицает законов всеобщего, но, обращаясь к индивидуальному в читателе, актуализирует индивидуальное в каждом из них», что находит отражение в «самой крупной эстетической категории романа — композиции». О. В. Сливицкая, вслед за К. Леонтьевым (заявившим: “тот, кто изучает “Анну Каренину”, изучает самоё жизнь”) видит уникальность романа в том, что произведение “обладает какими-то особыми качествами, которые способствуют эффекту максимального жизнеподобия. Разумеется, они не сводятся к фотографическому подобию. Можно предположить, что в романе отразились какие-то фундаментальные законы бытия, — законы единые и для автора, и для персонажей, и читателей, благодаря чему все переживают и проживают жизнь, общую для всех и для каждого в отдельности” [11] (курсив автора — Ж. О.). Появляется эффект жизнеподобия: ощущение плотско-телесного присутствия персонажа в произведении, его душевно-эмоционального прожития в режиме реального времени — «здесь и сейчас», что преимущественно изображается в кратковременных психических процессах через диалектику тела/телесное поведение персонажей.

Необходимо уточнить, что “эффект жизнеподобия”, о котором пишет исследователь, — необходимое условие подлинности любого художественного текста, особенность же “Анны Карениной” еще и в грандиозном охвате эстетически высвеченных и оцененных явлений действительности.

Для Толстого же творчество всегда было средством духовной самоидентификации, он не мог писать, если не чувствовал в своей душе “руководителя в хаосе добра и зла” (62; 504), отсюда — напряженная философичность его прозы, что в свою очередь тоже является определяющей чертой русской словесности.

Ю. В. Мамлеев так сказал об этом: “В подтексте классической русской литературы (от Гоголя до Платонова), видимо, лежат глубочайшая метафизика и философия, которые, однако, зашифрованы в виде тончайшего потока образов. В этом смысле русская литература несет в себе философию значительно <…> более глубокую, чем, например, собственно русская философия (от Чаадаева и Успенского и т.д.), — так как образ глубже идеи, и именно образ может лучше всего выразить весь таинственный подтекст русской метафизики” [12].

Задача исследователя художественного текста состоит в том, чтобы идти вслед за автором, раскрывая законы, по которым “живет” произведение. И для Толстого этот путь — норма, своеобразная этика любого человека, пытающегося толковать текст. Он называл “бессмыслицей” отыскивание отдельных мыслей в художественном произведении, а единственно правильным подходом к нему считал руководство читателей “в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства, и к тем законам, которые служат основанием этих сцеплений” (62; 269).

Важно отметить, что проблема целостности художественного произведения была поставлена Толстым именно относительно романа “Анна Каренина”. Известно, что уже современники недоумевали по поводу композиции романа. В хрестоматийно известном письме автору “неслыханной вещи” (как назвал произведение Ф. М. Достоевский в “Дневнике писателя”) один из корреспондентов Толстого, С. А. Рачинский, делясь с ним своими впечатлениями от “Анны Карениной”, заявлял: “В нем (романе) нет архитектуры. В нем развиваются рядом, и развиваются великолепно, две темы, ничем не связанные. Как обрадовался я знакомству Левина с Анною Карениной. Согласитесь, что это один из лучших эпизодов романа. Тут представлялся случай связать все нити рассказа и обеспечить за ним целостный финал. Но вы не захотели — Бог с Вами” (62, 378). В ответ на эти замечания Толстой высказал следующее: “Суждение ваше об А. Карениной мне кажется неверно. Я горжусь, напротив, архитектурой — своды сведены так, что нельзя и заметить, где замок. И об этом я более всего старался. Связь постройки сделана не на фабуле и не на отношениях (знакомстве) лиц, а на внутренней связи” (62, 377).

Так где же “замок” романа?

В основе “внутренней связи” романа Л. Н. Толстого “Анна Каренина” — “вопросы жизни и смерти” [13] и их художественное воплощение в идиллическом и эсхатологическом планах произведения.

Уже в истории создания романа ощущается интеллектуальная и духовная встревоженность автора основными вопросами бытия.

Известно, что первая мысль о сюжете будущей “Анны Карениной” появилась у Толстого 23–24 февраля 1870 года (что зафиксировано С. А. Толстой в тетради “Мои записи разные для справок”), а чуть раньше, 14 февраля, он оставил в записной книжке такое рассуждение: “Связь мужа с женою не основана на договоре и не на плотском соединении. В плотском соединении есть что-то страшное и кощунственное. В нем нет кощунственного только тогда, когда оно производит плод. Но все-таки оно страшно, так же страшно, как труп. Оно тайна. <…> Кто не слыхал тысяч примеров смертей мужа или жены (живших хорошо) почти в одно время. — Или это нечаянно?” (48, 111).

Но прежде, чем перейти к разговору о романе непосредственно, давайте с вами посмотрим на еще одну причину актуальности романа: «эффект жизнеподобия» романа, о котором пишет О. В. Сливицкая [Сливицкая 2004. По замыслу автора, «Анна Каренина» выражает жизнь «со всей невыразимой сложностью всего живого» и поэтому вызывает у читателя «бесчисленное множество мыслей, представлений и объяснений». К. Леонтьев однозначно говорит: «Тот, кто изучает “Анну Каренину”, изучает самое жизнь» [цит. по: Сливицкая 2004]. Как писал В. Набоков, при чтении этого романа «у нас то и дело возникает ощущение, будто роман Толстого сам себя пишет и воспроизводит себя из себя же, из собственной плоти, а не рождается под пером живого человека» [Набоков 2001]. Этим объясняется и многозначность восприятия этого романа. О нем можно сказать то же, что Андрей Белый говорил о романе-эпопее «Война и мир»: «Четыре раза с величайшей внимательностью вчитывался я в “Войну и мир”. Передо мной — четыре друг на друга не похожих романа “Война и мир”» [цит. по: Сливицкая 2004]. Безусловно, многозначность восприятия — это органическое свойство произведений искусства в целом. Как любил повторять сам Лев Николаевич, «Книги имеют судьбы в головах читателей», но в случае конкретно этого романа можно, на мой взгляд, говорить о многозначности его восприятия как о специфическом качестве. Если в «Войне и мире» есть какая-то определенность хотя бы в оценке героев, то в «Анне Карениной» нет даже такой определенности. «Оценка главных героев и ситуаций у читателей не просто не совпадает, а часто бывает противоположна прямо диаметрально. А от этого зависит и понимание всей концепции романа в целом» [Сливицкая 2004