52. Повесть Л. Толстого «Хаджи-Мурат» и новые тенденции в творчестве писателя начала 20 века.
В последний период жизни основная энергия Толстого уходила на работу публицистического характера. Однако он не переставал заниматься и художественной литературой. Правда, не все произведения были им закончены или опубликованы при жизни. Причиной этого послужило, во-первых, убеждение писателя, что художественное творчество вообще не отвечает насущным задачам времени. Во-вторых, Толстой, очевидно, ощущал, что объективный смысл его последних художественных произведений не всегда соответствовал его теоретическим суждениям.
Особенно красноречив в этом смысле Хаджи-Мурат из знаменитой одноименной повести (1896–1904), в которой отражены события борьбы северокавказских горцев с русским царизмом (кавказская война 1817–1864 гг.). Восхищение личностью, видящей высшее свое назначение в схватке с недругом, в этом случае еще менее «подобало» проповеднику непротивления. Ведь той этической красоты подвига, что так привлекала писателя в революционерах, как раз и недостает герою «кавказской» повести. И, однако, теневые, своекорыстные черты прощаются ему за «энергию и силу» жизни, за природную несокрушимость, за мощную волю, вступающую в смертельный поединок с враждебными обстоятельствами. В образе Хаджи-Мурата, как и в толстовских образах революционеров, конкретно-историческое — вместе с всечеловеческим. Писатель не приемлет реальные, исторические формы деятельности этих своих персонажей. Но он высоко почитает их общую — мятежно непримиримую — жизненную позицию. Она — в согласии с идеалом человека, которым вдохновлялся поздний Толстой. «Так и надо. Так и надо», как сказано в притче о репейнике, открывающей «Хаджи-Мурата» (набросок 1896 г.). История Хаджи-Мурата, присущие ему сила жизни и несгибаемость вспоминаются при взгляде на цветок репейника, в полном цвету раздавленный людьми посреди вспаханного поля.
Хорошо знакомые по толстовским «народным рассказам» прежних лет типы безропотных, христиански смиренных, все выносящих «житийных» людей присутствуют у писателя и сейчас («Алеша Горшок», «Отец Василий», «Корней Васильев»). Но они потеснены. Это бытовые персонажи, большей частью выключенные из исторической сферы. А между тем в этой сфере, главной в позднем творчестве Толстого, прежде всего, действуют героические индивидуальности.
Почти все эпизоды, в которых появляется и действует Николай I, даются в подчеркнуто ироническом плане. Внешне спокойная манера повествования не может скрыть гневного чувства автора, когда речь идет о жажде личной славы, поддельной простоте (черта, особенно ненавистная Толстому), о «наполеоновском комплексе», присущем русскому царю: «Да, что бы была без меня Россия, — сказал он себе… — Да, что бы была без меня не Россия одна, а Европа». Разоблачение царской военщины, режима самодержавного деспотизма и произвола, губительно воздействующего на общественное и личное сознание, Толстой продолжил в рассказе «После бала».
Рассказ построен на контрастном сопоставлении двух эпизодов: бала, где появляется красивый, статный и свежий полковник В., танцующий с дочерью мазурку, и ужасного телесного наказания, которое совершается над солдатом после бала и которым командует тот же самый полковник. Противопоставление проведено через весь текст — включая и цветовую гамму (белое и розовое в первой части и черное во второй) и звуки (мазурка сначала, а затем «какая-то другая, жесткая, нехорошая музыка»). То обстоятельство, что полковник внешне похож на Николая I и вообще представлял собой тип «старого служаки николаевской выправки», придает рассказу более обобщенное значение. Случай, свидетелем которого оказался рассказчик Иван Васильевич, перевернул всю его жизнь, поставил перед нравственным выбором: принять ли за истину то, что «делалось с такой уверенностью и признавалось всеми необходимым», или отказаться от участия в этом всеобщем обмане. Он выбирает второе.
В «Хаджи-Мурате» рассказ о бурной, насыщенной свершениями человеческой жизни разворачивается на фоне целой исторической эпохи. Сложное, многоплановое повествование организовано единой общей мыслью — мыслью государственной, философско-исторической (отношения власти, народа, личности). Но этот истинно эпический замысел — впервые у Толстого — отливается в форму небольшой повести, поражающей своей художественной сжатостью. И возникновение «сжатой» эпопеи у Толстого, и преобразование Чеховым «малой» прозы, вместившей в свои узкие пределы чуть ли не романные объемы, — это два направления творческого поиска, поучительнейшие для литературного процесса XX в. По существу, они одноприродны в своем новаторском стремлении к усилению художественной концентрированности и динамизма в реалистическом искусстве.
Подобным динамизмом отличается стилевой тип позднего толстовского творчества в целом. В произведениях этого времени факты внешней биографии человека, часто переданной в напряженно-драматических, остроконфликтных сюжетных положениях, приобретают порой не меньшее значение, чем факты биографии внутренней (в «Хаджи-Мурате», «Посмертных записках старца Федора Кузмича» и др.). Атмосфера сочинений писателя по-прежнему остается психологически насыщенной, но меняется ее характер. Душевные движения героев Толстого (например, в повести «Фальшивый купон») глубоки и вместе с тем быстротекущи. В том смысле, что они не задерживаются долго на уровне рефлексии, а с момента своего зарождения стремятся стать поступком. В портрете душевной жизни всемерно сближаются внутреннее и внешнее.