Начало.
Наверное, только ненормальный сможет сказать, что он рад страданиям. И каждый из нас испытывал эти чувства в разных дозах и причинах появления. Но есть те, которые, знаете, как в киноленте "парень из пузыря": создают и заталкивают себя в этот вакуум, лишь бы не испачкаться. И со временем иммунитет пропадает, за ненадобностью. И ты уже вроде не друг, и никто, если придешь к нему не с красным словцом.
-Знаешь, милая, разбирайся сама.
В очередной раз щелкает по носу твоя доверчивость или неопытность. И твой язык превращается в монолог коридоров. Оправдания этому, как очередной анекдот после сканворда.
В психологии есть одно из правил, когда ты должен постараться закрыться от негативных мыслей других людей, путем зеркала, выдуманного тобой самим, представляете, какая чушь ?! Меня тоже этому учили.
Но как, все так созданное тонко, которое дышит всей поверхностью клеток и всеми благодетелями наделенные, за то, что ты просто есть и не по праздникам и выходным, можно променять на камни ?! В закрытых ладонях нет жизни, в них не рождается свет, для него нужна хотя бы щель.
Отдаваясь многоголосым эхом воплем десятка людей в моей жизни, остались в ней львиной долей. И, даю руку на отсечение, в этой жизни найдется еще на пару сотен.
На рубеже неизвестности, бесполезность красивых слов заменяют эфирное и до крайностей своей слабое содержимое. Разговор, ограниченный техническими возможностями, расстоянием и недосказанной, неумелой игрой стандартных и принятых нами понятий о правде, работает исправно. Все наши беспричинные конфликты безропотно отодвигают и заменяют десятки страниц литературы, либо стоят на полке рядом с известными героями разных столетий.
Легкости в легкие. Не имея точек и остановок, правил поведения, без объяснения фактов и причин первородного, листва расстается с тонкими ветками теплого приюта, смешиваясь и растворяясь, стекая прозрачной жижей, подобно прохожим среди забрызганных и пошлых проспектов, приобретает изящный цвет только в акварельных набросках. Безучастно, опускаясь на тонкие плечи попутчиков, отдаваясь им, она бесчувственна и бессмысленна Для нее не нужно измерение. Она не запомнит имена, слова, цифры, отчеты. Неповторимостью, безысходностью своею, комкостью, колкостью, ломкостью. За красотой слов кроется зависимость. Она выплевывает, когда насытится. Она есть. Она дышит легкостью в легкие. Она просыпается внутри нас и ветвями своими прорастает невидимостью своею, дает своею слабостью дыхание нам.
Молчание, одно из условий спокойствия твоего. Мы в детстве открывались чувствами, не боясь растратить и растереть всё в хлебные крошки, открытостью своею находили счастье в глазах, в тех, кто рядом. Мы верили тогда, что от всего есть лекарство, что взрослые всегда знают правильный ответ. И дела даже не в том, что крутят по ТВ и пишут на первых полосах, дело в каждом из нас. Это уровень нашей доступности, слуха и зрения, лишенного главного, доброты. Оно для человека, как третье ухо или запас для лучших времен и чужих людей. Кивая и глотая духовность, веру и богатый внутренний вакуум, говорить об этом стало просто, как принимать душ. Вода не заменит и не вправит мозги, даже в январе. В оборот идут громкие слова, имеющие тихие и не имеющие, окончания.
И мы, как маленькие фабрики, создаем Её внутри, нужна секунда, и твой взгляд уже греет рядом сидящего незнакомого в метро.
В широких жестах пословиц, сжимая ее правду между пальцами на свету, проверяется степень твоего соответствия на приеме у психолога. Чем меньше ты говоришь, тем лучше распорядок хранит обыденность в его чернильных записях. Предательский скрип старых половиц расскажет всем об очередной бессоннице, а дрожь в руках, передающих паспорт незнакомому в форме - о очередном приступе. Как закрытыми глазами, только душой: жить чувствами на ощупь. Холодно - тепло, или совсем “не вариант”, это категории для всех единиц. Только касаясь до всего своей плотью мыслей, неумело извиняясь за вторжение, ведь так не вовремя. И всегда некстати. Если бы душа имела второй шанс в виде языка жестов, чтобы быть услышанной. Слепой душой своей ведет слепых за собой той же дорогой, что и на картинах Брейгеля.
