Ворота в ад без замков.
Если был бы рай и ад. Бля, точно знаю, что тогда надо было умирать года в 23. Я был совсем другой, на пике саморазрушения морального, на пике здоровья физического, на пике ошибочного понимания мира. Хули, все было как в тумане от того, что казалось – что Мир вот он, тут, рядом. Яркий как ips дисплеи, медленный, как PlayStation store в пятничный вечер, свободный как Кобейн. Лет в 20 все вокруг вращалось как юла в фильме Начало. Я думаю так было у всех. Но я не об этом. Если был бы рай и ад, я бы предпочёл покинуть этот Мир во грехе, на грехе и погоняя бля грехом. Трахался бы как в Калигуле, пил как Эрнест, употреблял бы как Оззи, шутил как Ургант и был бы отрицательным как мой нынешний баланс на телевидении НТВ+. Если хотя бы 50% из нашего представления ада (не по Данте) было правдой, то это ахуительный курорт. Не по условиям, а по компании. В каких-то стихах было что-то такое: мол в аду условия похуже, но компания получше. Котлы, огонь и чад в компании Аля Капоне и Теслы были бы несомненно занимательней, чем солнечные ванны и светлые небеса в компании Бога, его сына и какого нибудь известного детского хирурга или национального героя. Я не хочу сказать, что быть по жизни подлецом – это гораздо сподручнее, я хочу показать вам, что те, кто при существовании ада попали бы туда, при жизни делали этот Мир таким, каким его описывают в книгах, о котором поют лучшие песни, в котором живут лучшие женщины, где есть место морали и любви, страданиям и прочим вещам, без которых жизнь была бы пресна и убога. Грешники на этой земле – это двигатель всего святого. Это главная благодетель, без которой никто бы так и не понял, как себя вести, чтобы попасть в рай. Подлецы – это лакмусовая бумажка. Это соль в эскалопе, это незамерзайка в омывателе стёкол, это бессмертный гений морального регресса. Беспощадный фон всего положительного. Как в стихах у Игоря Мироновича Губермана: не сами по себе мы хороши, а фону из говна благодаря. Ад – это пятничный вечер в самом развратном центровом кабаке, который никогда не кончится. А к дыму и чаду мы уже привыкли. Мы.
