Monday 31 10 2016

фото Антон Белицкий // photo by Anton Belitsky illustrates the “Moscow” installation and the letter “B” where the body of Krishna was found

Промозглым московским утром, когда мокрый снег не может определиться с тем, осень ли он еще или уже зима, выхлопные газы пробки на Воздвиженке постепенно скапливались в серую кучу отравляющего всеобщее здоровья говна. Эта серая едкая куча росла прямо на глазах у прохожих: за пару часов из небольшого ядовитого облака она превратилась в белесую стену, сквозь которую жидко проглядывались фары машин и силуэты водителей. Еще некоторое время тротуар проезжей части кое-как сдерживал напор ядовитой серой кучи, но примерно в районе девяти утра он треснул по швам, и выхлопное говно полилось на Арбатскую площадь, расплескиваясь на прохожих, озябших бабушек-цветочниц и Меджида в костюме Чебурашки, спешащего на работу Чебурашки, преследующего туристов.

В центре Арбатской площади, у кинотеатра Художественный, возвышалась не менее высоко художественная инсталляция из шести разноцветных букв. Эти трехметровые буквы, как и тысячи кадок с цветами, люминесцентных арок и фигур то зеленых богинь, то пасхальных яиц, разбросанных по городу, были отголоском новой моды на красоту и изящество, продвигаемую московским правительством. Слово «Москва», как будто упавшее сюда с неба, должно было напоминать выходящим из перехода и спешащим в сторону метро людям, в каком именно городе они находятся. Ведь после летних уличных реконструкций пешеходы действительно могли потеряться в пространстве: то ли в Копенгагене они бегут по свежей плитке, то ли на парижские ступени харкают, сами того не подозревая, то ли жуют свою твороженную булку где-то в гудящем Нью-Йорке. Ах нет же! Москва! — вдруг вспоминали они, столкнувшись с инсталляцией лоб в лоб.

И пока эти то ли парижане, то ли ньюйоркцы бежали вместе со своими старыми дубленками в сторону метро, покрываемые серым ядовитым дымом и мокрым снегом то ли осени, а то ли зимы, внутри самой инсталляции лежал коренной москвич, никогда не сомневавшийся в своем местонахождении. Сергей, Меджиду в костюме Чебурашки известный под кличкой Кришна, лежал в букве «В», окруженный пластиковыми пакетами и пустыми бутылками «фанфуриков» на ромашке. Уже пару часов как Кришна был мертв, все еще не обнаруженный своими друзьями по улице, такими же бездомными, как и он.

Кришна провел последние 18 лет на улице. Здесь, между Арбатской площадью и Гоголевским бульваром, он спал, заводил друзей, пил, рассказывал истории сердобольным прохожим и получал за них деньги, а также наблюдал за жизнью то ли парижан, то ли ньюйоркцев, но в последнее время, с появлением новой инсталляции, наконец утвердившихся в том, что они все же москвичи. История попадания Кришны на улицу, как и история попадания на ту же улицу всех арт-объектов «Московских сезонов», доподлинно неизвестна. Как осталась неизвестной и причина его смерти. К моменту, когда пробегавший в сторону своей точки Чебурашка-Меджид заглянул в букву «В», чтобы поздороваться с Кришной, тот уже давно как перестал дышать, и приехавшая скорая не смогла его реанимировать, не говоря уже о том, чтобы спросить его о причинах его же собственной смерти.

Бездомные и соседи Кришны по буквам инсталляции «Москва» рассказывали байки о том, что он когда-то был преподавателем философии МГУ и оттого получил свою богобоязненную кличку. Другие говорили, что он был местным крестным отцом, а новые люди на улицы не принимались без его согласия. Третьи были Меджидом в костюме Чебурашки, который просто искренне переживал за своего потерянного товарища, а также за утрату сильного старосты, после ухода которого на пятачке Гоголевского бульвара грозили наступить смутные времена. Новому Кришне еще только предстояло избраться, заслужить доверие бездомных соседей и сослуживцев и распить за это дело сто грамм под ярким светом новой рождественской люминесценции, установленной правительством Москвы. Но пока этого не произошло — ни избрания нового лидера, ни новой люминисценции к его инагурации — старый Кришна лежал мертвый в букве «В» очередной московской инсталяции, плотно покрытый гадким серым дымом, скопившимся над Воздвиженкой, Арбатской площадью и уже постепенно стелющимся в сторону Гоголевского бульвара.


It was one of those damp Moscow mornings when wet snow couldn’t decide whether it was autumn or already winter, and the exhaust fumes coming from the traffic jam on Vozdvizhenka street were gradually accumulating into a gray pile of toxic shit. This acrid gray pile of shit was slowly growing right in front of passersby; in just a couple of hours it grew from a small cloud of poison into a tall whitish wall through which one could barely see cars’ headlights and drivers’ silhouettes. The pavement of the roadway was able to restrain the pressure of the poisonous grey pile for a while, but at around nine in the morning it gave way and the fumes rained down on Arbat Square spilling on the passersby, on the grandmothers selling flowers, and on Majid who was dressed as a giant Cheburashka, hurrying to work to annoy tourists.

At the heart of Arbat Square, right in front of the “Khudozhestvenny” (meaning “art” in Russian — ed.note) cinema, there was standing a no less arty installation of six multi-colored letters. These three-metre letters “Moscow” (“Москва” — ed.note), as well as thousands of tubs of flowers, luminous arches, huge women made out of green grass, and Easter eggs scattered around the city were an echo of the new fashion of beauty and grace promoted by the Moscow government. This word “Moscow”, as if fallen to the entrance of the cinema from the sky, was serving all the people running out of the underpass towards the subway station as a silent reminder of which city they were currently in. Because after all the summer street renovations these pedestrians could really get lost in space: these new tiles they were stepping on could be somewhere in Copenhagen, or these new steps they were spitting on could be somewhere in Paris, or these cheese rolls they were buying from a side-street kiosk could be somewhere in New York. Ah, that’s right! We are in Moscow! — they would suddenly remember when being faced with this “Moscow” word-installation.

And while these Parisians or New Yorkers were running in their old sheepskin coats in the direction of the subway station, being covered by both the gray poisonous smoke and the disgusting sleet, inside the art-installation, there lay a native Muscovite, who never doubted his whereabouts. Sergey, better known as Krishna to Majid in the Cheburashka costume, was lying in the letter “B”, surrounded by plastic bags and empty bottles of camomile infusion (used by Russian alcoholics as a cheap substitute for vodka — ed.note). It had already been a couple of hours since Krishna was dead, his body not yet found by his friends.

Krishna had spent the last 18 years on the street. Here, between the Arbat area and Gogol Boulevard, he was sleeping, making friends, drinking, telling stories to compassionate passersby and getting money from them, and watching the life of either Parisians, or New Yorkers, but in recent times with the arrival of a new word-installation, definitely Muscovites. The reason why Krishna became homeless, just like the story of why the same streets were hit by all the art objects of the Moscow government, was not known. Also not known was the reason of Krishna’s death. By the time Cheburashka-dressed Majid looked into the letter “B” to say hello to Krishna, he had long stopped breathing, and the ambulance that later arrived was unable to resuscitate him, let alone ask him about the reasons of his own death.

Homeless folk and Krishna’s neighbors by the word-installation “Moscow” were spreading the myth that he had once been a professor of philosophy in Moscow State University and for this reason he received his God-fearing nickname. Others considered him a local godfather; apparently new people would not be accepted on the street without his consent. And there were also people like Majid in the Cheburashka costume, who were genuinely sad about the loss of the friend, as well as about the loss of a strong leader, after whose departure the patch between Gogol Boulevard and Arbat square was facing troubled times. A new Krishna was yet to be elected, was yet to earn the trust of his homeless neighbors and colleagues, and for that matter was yet to drink his hundred grams of vodka under the bright lights of the new Christmas luminescence, also established by the Government of Moscow. But until that happened — both the election of a new leader and the establishment of new Christmas luminescence just in time for his inauguration — the old Krishna was lying dead in one of the letters of an art-installation, densely covered with ugly gray smoke that was gathering along Vozdvizhenka street and Arbat square, gradually creeping towards Gogol Boulevard.