Серый

  • Загостился ты, дружочек, — старик склоняется надо мной, прищуривая свои и без того узкие глаза. Лицо его похоже на устрицу — неровное, будто отбитая о камни ракушка, серое. Он осторожно, словно стеклянную склянку, берет меня в свои шершавые ладони.
  • Что же ты, совсем притих? Неужто решил сдаться?

Гладит меня по шее, что-то бормочет. Вздыхая, смотрит в узкое окно.

  • Надо бороться, Серый. Ты выжил — значит, ты важен, понял? Так уж все устроено.

Я дергаюсь в его руках — боль жует мое крыло.

  • Тише, тише, — старик накрывает меня ладонью, осторожно укладывает в гнездо из рваных тряпок, пропахших пылью. Приподнимает сломанное крыло. Морщит нос, свистит — плохо дело.

Я разбился о скалы, когда луна была круглой. С тех пор она уже дважды спадала и округлялась вновь, а я шлепаю по каменному полу замерзшими лапами, с трудом поджимая крыло.

Смерть на посту — обычное дело для истребителей. Почетное. Я отгонял сокола от гнездовья, когда это случилось. Хотел так и умереть — серая чайка на серых камнях. Соединиться с приливом на закате. Страдал достойно, мук своих не выдавая. Казалось, морской дух вот-вот заберет меня, холод уже прокрался в замерзшие лапы. Тогда меня и нашел смотритель маяка.

Поначалу я вел себя, как настоящий истребитель. Смелый страж, крик которого гордо летит над волной. Красивый, вольный. То есть отказывался от еды и все время пытался сбежать. С размаху падал на пыльный пол и бился о камень, крича. А после, обессиленный, забивался в угол.

Однажды старик уселся на ступени рядом со мной.

  • Знаешь, Серый, я тебя понимаю. Ты вольная птица и тебе хочется умереть на воле. Думаешь, зачем я подобрал тебя?

Старик вздохнул и принялся разматывать тряпку, намотанную вокруг его лапы. Я наблюдал за ним из угла.

  • Я тоже когда-то был вольной птицей, — он откинул в сторону тряпицу — под ней оказался кусок деревяшки. Вроде тех, что выкидывает на берег после шторма, под такими часто можно рыбку найти, еще свеженькую. Я не сводил с него глаз.

Старик шмыгнул носом и заговорил глухо, словно его придавило большим куском камня. Он говорил, говорил… И я пригрелся там, в углу, успокоился от его бормотания. Проявил слабость. Когда смотритель протянул ко мне руку, я не стал убегать. Я поддался. Уступил его теплу.

Поначалу он кормил меня всякой чушью, стыдно вспомнить. Да я и ел тогда по крупицам. Рыбку б не осилил, потому что был слабее птенца. У нас таких зовут мокрыми. Слабые птицы, не способные позаботиться о себе. Перебиваются подачками от сильных чаек. Едят всякую мокроту, дохлых рыбешек, тину, ракушки. Дно сообщества. Вернись я тогда в стаю — меня заклевали бы мокрые. Даже для них я был слабаком.

Теперь я кормлюсь сам. Старик проносит меня сквозь темноту на самое дно маяка. Там сыро и воняет серостью. Не той, серебристой, что лежит на моих крыльях, а поганой, удушливой. Серостью тощих мышей. В первый раз это для всех было удивительно. Мышь не ждала подвоха, я не рассчитывал на скорость своих лап. Но у нас все получилось. Старик сказал “Котяра!” Наверное, это значит, что я неплохой охотник.

Когда он впервые поднес меня к окну, я, конечно, сорвался. Разбиться о камни — достойный исход для такого как я. Никак не мог понять, почему не выходит, едва клюв не свернул. Старик каркал, как больная чайка, потом закашлялся и обозвал меня глупой птицей. А у меня от одного взгляда на небо сердце защемило. Как сказать иначе? Вот он берет меня в свои морщинистые руки и я становлюсь сердцем — огромным, пульсирующим. А когда я вижу море и небо над ним… Мое сердце сжимается в крохотную точку, и я, поломанная серая птица, и мир вокруг — все вращается вокруг этой точки, заходясь в немом крике от невозможности соединиться.

Старик знает — мы вместе до конца дней. Его или моих. Он говорит:

  • Вот выздоровеешь, улетишь к своим. Напьешься морской водой, захмелеешь от свежего воздуха, станешь вновь вольной птицей.

Пусть это не правда. Нам обоим становится теплее от его слов. Мы чувствуем себя чуточку свободнее. Живее. Вольными птицами.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Anna Klim’s story.