Серый
- Загостился ты, дружочек, — старик склоняется надо мной, прищуривая свои и без того узкие глаза. Лицо его похоже на устрицу — неровное, будто отбитая о камни ракушка, серое. Он осторожно, словно стеклянную склянку, берет меня в свои шершавые ладони.
- Что же ты, совсем притих? Неужто решил сдаться?
Гладит меня по шее, что-то бормочет. Вздыхая, смотрит в узкое окно.
- Надо бороться, Серый. Ты выжил — значит, ты важен, понял? Так уж все устроено.
Я дергаюсь в его руках — боль жует мое крыло.
- Тише, тише, — старик накрывает меня ладонью, осторожно укладывает в гнездо из рваных тряпок, пропахших пылью. Приподнимает сломанное крыло. Морщит нос, свистит — плохо дело.
Я разбился о скалы, когда луна была круглой. С тех пор она уже дважды спадала и округлялась вновь, а я шлепаю по каменному полу замерзшими лапами, с трудом поджимая крыло.
Смерть на посту — обычное дело для истребителей. Почетное. Я отгонял сокола от гнездовья, когда это случилось. Хотел так и умереть — серая чайка на серых камнях. Соединиться с приливом на закате. Страдал достойно, мук своих не выдавая. Казалось, морской дух вот-вот заберет меня, холод уже прокрался в замерзшие лапы. Тогда меня и нашел смотритель маяка.
Поначалу я вел себя, как настоящий истребитель. Смелый страж, крик которого гордо летит над волной. Красивый, вольный. То есть отказывался от еды и все время пытался сбежать. С размаху падал на пыльный пол и бился о камень, крича. А после, обессиленный, забивался в угол.
Однажды старик уселся на ступени рядом со мной.
- Знаешь, Серый, я тебя понимаю. Ты вольная птица и тебе хочется умереть на воле. Думаешь, зачем я подобрал тебя?
Старик вздохнул и принялся разматывать тряпку, намотанную вокруг его лапы. Я наблюдал за ним из угла.
- Я тоже когда-то был вольной птицей, — он откинул в сторону тряпицу — под ней оказался кусок деревяшки. Вроде тех, что выкидывает на берег после шторма, под такими часто можно рыбку найти, еще свеженькую. Я не сводил с него глаз.
Старик шмыгнул носом и заговорил глухо, словно его придавило большим куском камня. Он говорил, говорил… И я пригрелся там, в углу, успокоился от его бормотания. Проявил слабость. Когда смотритель протянул ко мне руку, я не стал убегать. Я поддался. Уступил его теплу.
Поначалу он кормил меня всякой чушью, стыдно вспомнить. Да я и ел тогда по крупицам. Рыбку б не осилил, потому что был слабее птенца. У нас таких зовут мокрыми. Слабые птицы, не способные позаботиться о себе. Перебиваются подачками от сильных чаек. Едят всякую мокроту, дохлых рыбешек, тину, ракушки. Дно сообщества. Вернись я тогда в стаю — меня заклевали бы мокрые. Даже для них я был слабаком.
Теперь я кормлюсь сам. Старик проносит меня сквозь темноту на самое дно маяка. Там сыро и воняет серостью. Не той, серебристой, что лежит на моих крыльях, а поганой, удушливой. Серостью тощих мышей. В первый раз это для всех было удивительно. Мышь не ждала подвоха, я не рассчитывал на скорость своих лап. Но у нас все получилось. Старик сказал “Котяра!” Наверное, это значит, что я неплохой охотник.
Когда он впервые поднес меня к окну, я, конечно, сорвался. Разбиться о камни — достойный исход для такого как я. Никак не мог понять, почему не выходит, едва клюв не свернул. Старик каркал, как больная чайка, потом закашлялся и обозвал меня глупой птицей. А у меня от одного взгляда на небо сердце защемило. Как сказать иначе? Вот он берет меня в свои морщинистые руки и я становлюсь сердцем — огромным, пульсирующим. А когда я вижу море и небо над ним… Мое сердце сжимается в крохотную точку, и я, поломанная серая птица, и мир вокруг — все вращается вокруг этой точки, заходясь в немом крике от невозможности соединиться.
Старик знает — мы вместе до конца дней. Его или моих. Он говорит:
- Вот выздоровеешь, улетишь к своим. Напьешься морской водой, захмелеешь от свежего воздуха, станешь вновь вольной птицей.
Пусть это не правда. Нам обоим становится теплее от его слов. Мы чувствуем себя чуточку свободнее. Живее. Вольными птицами.
