Дневник, страница восемь.

соскочить с трамвая

Все, что я помню, — это как у него тряслись руки. Я сижу на кровати, он стоит на одном колене — руки как раз где-то около моего лица. Я смотрю на красную коробочку из бархата, она трясется. Я смотрю на него и вижу -заставила ждать лишнюю часть секунды. Я обнимаю его и говорю — “да, конечно”.

___________________________________

Долгая линия воды и очень радостные верблюды — неприкаянные, брошеные франкоговорящими арабскими продавцами. Я иду вдоль берега, они идут на меня, за ними волочатся поводки. Я иду вдоль берега, они сидят на пути. У верблюдов такие лица — они будто радуются. “Вот бы и мне такое” — думаю я.

___________________________________

Трудно видеть, как родному человеку приходится делать усилие, чтобы помочь тебе. Как напрягается каждая часть его внутренней мышцы.

Он весь - мышца, пытающаяся тебе помочь из рациональных сображений. Мыщца, в глубине своей плоти испытывающая отвращение к тебе, к болезни, к тому, что мир такой, что так сложилась жизнь, что проблема здесь и сейчас. Мыщца, знающая, что нужно быть хорошим человеком, вызвать для больного врачей, посидеть рядом, что-то определённое сказать, но тошнит, тошнит, тошнит и от больного, и от болезни как таковой, и от самой возможности существования болезни, и от собственной к этому невольной причастности — ну все же нормально было, чего опять?и опять, и опять, и опять.

В этот момент смотришь на него, на его борющееся с самим собой лицо, на отрекающиеся от всего брови, и думаешь — ну помоги , пожалуйста. А следующая мысль, мимолетная, — бедный, бедный человек. И потом снова — помоги.

___________________________________

Ночь. Тунис. Всюду бьет вода. Темнота на бассейне совсем другая, какая-то непостоянная. Я смотрю в бассейн сверху, с балкона четвертого этажа нашего seaview. В нем плавает разбавленная ночь, с такого расстояния не чувствуется запах хлорки. Вода завораживает, тем более — ночью. Как же идеально были созданы эти вещи! Вода. И ночь. Если представить, что их не существует — придумать их заново практически невозможно.

___________________________________

Отец всегда говорит, чтобы я отдала ему свою болезнь. Он протягивает ладони и говорит — отдай. Всегда относилась к этому, как к шутке.

___________________________________

Не помню, когда в последний раз вот так семья собиралась за столом на мой день рождения. Когда я надевала в этот день красивое платье. Вроде бы, все совпало, но с давнего времени любое “веселье”, любой “прекрасный вечер” — это лишь отчетность перед самой собой : я не умерла. У меня есть жизнь, в ней бывают красивые платья на день рождения.

До болезни я воспринимала непосредственно происходящее, сейчас — только идею происходящего, потому что непосредственно я могу воспринимать только боль, и это перманентно. То есть красивый вечер у моря с любимым человеком хорош ровно настолько, насколько хорошая идея вечера у моря с любимым человеком. Конкретно этот вечер я не почувствую — у меня есть боль. Эмпирический опыт ей ограничен.

Зачем-то я продолжаю эту игру — ищу красивую одежду, при первой возможности пытаюсь выпить чаю с подругой на улице, приглашаю бабушку в кафе на свой день рождения, иду с Вовой на ужин.

Я уже очень давно не получаю от этого никакого удовольствия, только делаю усилие, чтобы это высидеть, улыбаюсь и заставляю какие-то внутренние органы, отвечающие за радость, радоваться – они отдают улыбку, не имеющую отношения к происходящему.

___________________________________

Я сижу в Москве, на улице Енисейская, в квартире у Алины. Слева от меня на полке стоит хлопушка со съемок, которые закончились два дня назад. На ней написано : scene : 1, take 6, roll 5. То есть — сцена первая, кадр шестой, дубль пять. Моя шея затекает от одной секунды взгляда на хлопушку — поворачивать голову больно. Держать — чуть легче, но все же не фонтан. Съемки закончились, я сняла свой первый фильм, я должна быть рада. Я чувствую только боль и легкую тошноту.

Это была моя мечта, и я горда собой. Горда тем, что смогла продержаться, что проделала немыслимое количество работы. И я, наверное, немного рада. Но все это — очень глубоко, под какими-то немыслимо тяжелыми слоями плоти. Наверное , мне бы хотелось , чтобы он обрадовался за меня.

Я пытаюсь понять, что это за чувство — можно сказать, что я скучаю по Вове, но что значат эти слова? Вова — такое огромное понятие. В него слишком многое входит. Зайди он сейчас в эту комнату — что зайдет вместе с ним?

По чему я скучаю?

Стучится Алина. Она приехала с джаза. Она заходит с огромным пакетом “Шоколадница” и спрашивает — тебе клубника-грейпфрут или банан-мята?

Я говорю — банан-мята.

Я смеюсь.

___________________________________

Я разучилась писать. Я напряженная, саркастичная и совсем не мягкая. У меня иммунодефицит — за год ни одного дня, когда бы во мне не перекрещивались несколько воспалительных/инфекционных/грибковых/вирусных и иных заболеваний. Со стороны это звучит как — я немного простужен. На деле это как научиться жить внутри аптеки, при условии, что тебе больно ходить в туалет.

В какие-то моменты я принимаю, что это — моя жизнь, но, на самом деле, я раздражена. Именно поэтому я разучилась писать, я пишу плохо. Поэтому я больше не мягкая, поэтому не хочу делать завтрак. Я просто злюсь.

___________________________________

Петр Николаевич сморщился, когда я заговорила о Тарковском , он сказал — ну сплошное о себе!

Он говорит дальше, а я думаю — разве бывает хоть что-то, хоть один шаг — не о себе?

Что уж говорить о фильме.

___________________________________

Отец каждое утро заваривает себе кофе на нашей веранде, под оливковым деревом. Он тащил этот кофе в Грецию из России, этот кофе покупала ему я. А он покупает мне инжир по восемь евро за большую упаковку — очень дорого, но очень вкусно. Инжир разъедает мне язык и уголки губ — потому что нельзя есть так много.

Мы слушаем Паваротти, он меня балует во всем, мы говорим о слишком серьезных вещах. Мне больно говорить на эти темы.

Я вижу, как он плачет.

Мы смеемся. “Курица или рыба” — спрашиваем мы друг друга разными голосами каждые пять минут на пути к аэропорту Македония. Уже смеется весь трансфер.

Я ложусь на нескольких задних сидениях, он забивает свои больные ноги в неудобный угол, он меня гладит.

___________________________________

С этого письма все началось. Письма от человека к человеку, письма со сценарием и номером телефона. Это было 17 апреля 2015.

Этой запиской закончились съемки. В ней пара теплых слов — от человека к человеку. Целая жизнь между.

___________________________________

Я совсем не знаю, что будет дальше. Чего бы мне хотелось еще больше, чем уменьшения боли — так это способности спокойно общаться с людьми.

Без прегабалина я почти не могу этого делать — с трудом возьму трубку, скорее всего — не возьму. Под прегабалином — позвоню вам сама.

Мой психотерапевт спрашивал — как ты считаешь, в каком состоянии ты ближе к самой себе?

Я ответила — во втором, и он согласился. Ведь лекарство убирает симптом болезни.

Но на самом деле — я не знаю.

___________________________________

Неправильные люди. Люди не туда. Люди, которых я люблю и которых так счастлива видеть. Когда ты рад кого-то видеть – это не так-то просто, мы зря разбрасываемся такими словами.

Когда сам факт лица – радость, это серьёзно. Это правильно. Это туда.

____________________________________