В меня проникает сегодня свет, со мной сегодня играют кошки.

_________________________

Кофехауз, вечер. Я, сценарий и чай. Пишу и закусываю губы. Надо успеть доработать и дойти с закатом, не в темноте.

Четыре года назад я зашла в такое же местечко на Невском. Я приезжала в Питер к агентству, мне снимали бук. Это была моя первая одинокая поездка в другой город, я волновалась перед посадкой, провожали и мама, и папа, и вова, мне было семнадцать, я была беспомощной еще более, чем сейчас, и еще больше плакала.

И вот, чувствуя себя огромной и самостоятельной, после съемок я бродила вечерами по одному из самых самовлюбленных городов планеты, задирала нос и всего боялась.

Я зашла в кофекауз, взяла огромную пузатую кружку чая. Села у окна. Глядела на шныряющих людей. Все еще боялась и все еще не опускала нос. Первый раз в жизни я изнурительно работала дни напролет, впервые столкнулась с таким количеством человек на площадке, с собственной фотографией на стене в офисе, с росписями в модельных контрактах. Этот мир казался огромным, населенным людьми с идеальной кожей и людьми, которые ничего не знают о нас.

Я путалась в метро, я чертила схемы адресов, разбиралась в дубльгисе, опаздывала, тупила, боялась переспросить дорогу.

Я сидела в кофехаузе, и это было приключением, огромным, полным воздуха и огней, приключением, длиною в жизнь за эти четыре дня.

Я сижу в кофехаузе спустя четыре года. Москва. Я увидела много мира, жила в небоскребах, попадала на необитаемый остров, оказывалась в Китае без документов и денег совершенно одна, закончила три курса и снова поступила на первый, прожила в десятках квартир и апартаментов, пускалась в сотни авантюр, в которые вы не поверите никогда. Добровольно выскочила из мира, где у всех идеальная кожа и где, действительно, никто не знает о нас. Я работала впустую и за деньги, ходила на мировом подиуме и мыла пол за гроши в китайском гетто. Поступила во вгик.

Я сижу в кофехаузе. Мне двадцать. Еще немного — и двадцать один. Я живу в большом городе одна, и это больше не приключение.

Я расплачиваюсь. Слева орет дорога. Машины сносят воздух, размазывают его в кровь. В каждой машине сидит кто-то вроде вас. Их души пролетают мимо. С каждой мы равняемся на мнговенье. Сотни душ в непосредственной близости на полсекунды. Что у вас внутри?

Я выхожу, хлопает дверь, я несу горячий чай и ноутбук. Мне дорога домой. Главное, до темноты.

_________________________

Ад сидит во мне и пьет зеленый, потому что я сама впустила его. Это так глупо. Сами пускаем всякую нечисть на порог, а потом. И ведь она каждый раз стучит. Каждый раз дверь открываешь и есть варианты — пригласить войти или ступай куда следует. Вот этот момент всегда есть, когда ты и ад по разные стороны порога. Всегда. Есть.

Добрый день, проходите, пожалуйста, располагайтесь, я обожаю злиться, обижаться, судить, обожаю пачкать себя, обожаю думать обо всех плохо, обожаю добиваться своего. Чаю ?

Но ведь бывают другие гости.

Только сначала дом нужно прибрать.

_________________________

“Какая ты молодец, что держишься!”

“Аня, как ты держишься?”

“Держись!”

Представьте, что назавтра вы просыпаетесь с режущей болью по всему телу , без возможности спать в глубокой фазе сна, с хронической усталостью и интоксикацией. То есть, как минимум, вы никогда не снимите эту боль обезболивающими и больше не выспитесь никогда.

Проходит три дня.

Какой ты молодец, что держишься!

Но разве у тебя был выбор?

Разве у меня он был?

Время просто идет, а я просто ползу сквозь обстоятельства жизни так, как хватает сил. Но вариантов держаться или не держаться у меня нет, как не было бы у вас.

Гордиться тут совершенно нечем.

_________________________

Лязгает дверь нашего подъезда. Дует. Пасхальная ночь, отец сильно хромает сквозь вычищаемую ветром покровку, к храму. Ветер вычищает, вычищает, улица уже чиста, а мы все грязные. Никого. Мне приходится сильно наклонять голову, чтобы не сдувало платок, я иду, уткнувшись в асфальт, почти глядя под собственные шаги, не разгибаясь. У входа теплеет свет и под деревьями расставлены люди. Отец пропускает меря внутрь, но там совершенно некуда ступить. Набились. Отец за дверью, я оглядываюсь, кивает из-за стекла. Он сильно вжал голову в плечи, и я из тепла чувствую, как его продувает. Моет. Выхожу.

Я пару часов как с поезда. В моей семье как-то невесло для Пасхи, все молчат. Утыкаюсь носом в крохотное окно, смотрю, как толпятся внутри люди, носу тепло и холодно одновременно.

Выходят.

Когда кричат «Христос Воскресе», мой отец отвечает громче и радостнее всех, отвечает так, будто сам при этом присутствовал, а голова все еще в плечах. Я стою за ним и покрикиваю, пытаясь влиться в его ответ и чтобы получилось как бы вместе, точнее как бы он. Какой у меня писклявый голос — проносится в голове и я стараюсь отогнать эту мысль, стыдно. Но кричать уже не могу.

Обратно идем молча, я очень устала, готова упасть в ледяную траву и темень и закончиться. Совсем не чувствую радости, только какой-то рассеяный уют и успокоение — доехала.

Засыпать тихо и не к месту, хотя тело гудит. Смотрю сквозь квартиру и представляю, как в другой комнате спит отец. Рада , что я здесь. Застываю взглядом и увлажняются глаза. Завтра мы не пойдем на Крестный ход всей семьей, не будем радоваться и долго гулять как каждую Пасху, и даже Вова будет где-то в далеком Монпелье, где , кажется, вообще не бывает Пасх, но прямо сейчас это все не имеет значенья.

Становится чисто-чисто, светло-светло, словно разом опрокинули всю темноту и она утекла. Христос Воскрес.

_________________________

Моя мама стоит надо мной с шприцом, в котором опиум. Опиумный анальгетик. Он нелегально у нас и несовместим с моими антидепрессантами. Мама говорит, что если начнутся проблемы и придется вызвать врача, нас могут убрать в тюрьму.

Я не чувствую страха, не чувствую ничего, кроме боли, которой не помогли никакие другие уколы, и обкалывание ледокаин+гормон не помогло тоже.

Других вариантов нет.

По телу расплывается тепло, на пару минут становится оглушительно смешно, потом смех уходит вместе с болью.

На несколько часов мне становится легче. Впервые.

_________________________

Мое тело уже совсем не воспринимается как часть меня. Не воспринимается мной адекватно тому, как свои тела воспринимают другие люди. Мое всегда где-то онемело, где-то жжет, где-то гудит, где-то колит и сводит. Оно перестало в моем сознании олицетворять что-то цельное и функционирующее мне на благо. Мое тело — это какая-то проблема, которую нужно решить, отключить, успокоить.

Я сижу на кровати и разглядываю свои ноги, сантиметр за сантиметром.

Да я вообще не знаю, что это такое. Как будто что-то налипло поверх души и никак не соскабливается.

_________________________

Терпеть не могу все, что говорит обо мне мама, потому что 90 процентов этого чистая правда. Остается десять, на которые я набрасываюсь со всем ужасом от тех девяносто.

_________________________

Люблю свой мир, меня облепили чудеса.

_________________________

Мне было четырнадцать, когда мама подсовывала мне Бродского. Тогда еще соцсети не сделали его популярным.

Я не понимала.

И вот тут произошло то, что дало мне в будущем ключ к восприятию всего искусства. То, что дало мне возможность впустить и полюбить поэзию, литературу, кинематограф.

• Так и не нужно понимать. — сказала мама.

_________________________

Я иду по Покровке. Мне вручают листовку в ленточный мир, мир ужаса, какие-то там аттракционы. Меня всегда поражала потребность человечества в таких вещах. Американские горки. Фильмы ужаса. Лабиринт смерти.

Нам прямо необходимо, чтобы нас ужалили зрелищем, адреналином, накалили чувства.

У меня сводит нутро от ощущения резкости самого бытия. От ощущения значимости каждого душевного движения. Меня рвет, ужасает, восхищает, у меня потеют ладони, у меня застывает воздух в груди. Все вокруг так мимолетно на фоне вечноти, вечность так очевидна на фоне мимолетного. Время, пространство. Как здесь можно заскучать? Скука - фундаментальная неспособность воспринимать жизнь.

Американские горки. Фильмы ужаса. Лабиринт смерти.

Может быть, кто-то еще не понял, что это и есть лабиринт смерти. Не абстрактной смерти, а твоей.

_________________________

Я даже не могу сказать, что фибромиалгия меняет вашу жизнь раз и навсегда.

Она не меняет, она просто забирает ее. Раз. И навсегда.

_________________________

Я хорошо себе представляю, как сильна плоть. Как можно дожать, нагнуть, сломать болью любого человека. Как мутит сознание, рушится воля, как в голове только туман и резь, резь, резь, резь, резь. Нас можно не кормить, пока мы не станем зверьми, не поить, можно усиливать боль. И она подминает под себя все, съедает твою личность, твою философию, все, что есть ты.

Я знаю, что плоть невероятно сильна и жестока и вместе с тем — ничтожно мала. И всегда будет такой. И этот рычаг есть внутри, хотя до него невыносимо трудно достать и еще сложнее не отпускать его, но он есть. И он дает мне уверенность в том, что плоть ничего не стоит. Это удивительно.

_________________________

Вспоминается очень точная фраза из любимой мною книги.

“Знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте!” — Говорила Королева в Алисе в Стране Чудес.

Насколько она была права в самом важном, самом серьезном смысле. Не знаю, понимаете ли вы, о чем я.

_________________________