Мировая прекариатизация и рынок. Будущее социал-демократии.

Левые публицисты периодически сетуют на угасание старого социал-демократического порядка, где за рабочими сохранены стабильные рабочие места и пособия, профсоюзы контролируют работодателя, а общество следует некоему общественному договору. Мол, неолиберализм (что это слово вообще значит?) сменил эту систему новой, где царствует гибкость заработной платы, рабочего места и нестабильность. Якобы жадность компаний побуждает их брать на работу временных работников, которых в любой момент можно уволить и платить им значительно меньше. В частности, об этом пишет Гай Стэндинг в книге “Прекариат: новый опасны класс”.

“Со своей стороны, отчасти для защиты, компании хотят иметь более гибкую рабочую силу, чтобы быстро реагировать на внешние угрозы. Из-за товаризации стало более подвижным и разделение труда внутри предприятий. Если в каком-то месте деятельность предприятия может обойтись дешевле, эти задачи переводятся на офшор (внутри фирм) или на аутсорс (поручаются фирмам-партнерам или посторонним фирмам). Это приводит к разделению процесса труда, внутренние профессиональные структуры и бюрократические карьеры рушатся из-за неопределенности люди не знают заранее, будет ли то, за что они привыкли отвечать, передано на офшор или на аутсорс” (стр. 60).

“Компании приостановили наем молодежи на пожизненный срок и перешли на временные контракты. Получая значительно меньше, временные сотрудники лишены возможности повышения квалификации и получения льгот” (стр. 63).

“Компании также стали активнее искать исполнителей и «берега» поближе. Надо ли говорить, что гарантии занятости во всех этих областях призрачные. И наконец, есть еще такие уловки, как «договор с нулевым временем», когда с кем-то заключают трудовое соглашение, но при этом не уточняют, сколько часов в день (а также дней в неделю) он должен работать и сколько ему за это будут платить. Еще одна уловка это принудительный «неоплачиваемый отпуск», а по сути временное увольнение, иногда это несколько месяцев подряд без зарплаты, в каких-то случаях раз в неделю один неоплачиваемый выходной. Это один из рычагов гибкости. Еще одна хитрость использование стажеров” (стр. 69).

Стэндинг пишет об этом минимум треть своей книги. Однако он, и левые вообще, умалчивают, что такое поведение работодателей вызвано как-раз той самой социал-демократической системой и высокими издержками, которые порождает государственное регулирование трудовых отношений, высокие налоги и многочисленные барьеры в виде систем лицензирования, мешающие выходу на рынок новых компаний и специалистов. Стэндинг не раскрывает, почему же компаниям вдруг становится выгоден офшор и аутсорс.

Компании стремятся и всегда будут стремиться снизить издержки в производстве благ. И социалисты умалчивают, что даже несмотря на отмирание “стабильной” социал-демократии, в конечном итоге от снижения издержек выигрывают все — ибо блага становятся доступнее. Иными словами, если частные компании идут в сторону снижения издержек и, соответственно, цен на товары, а значит и увеличения реальной заработной платы, то государство и профсоюзы стремятся “зацементировать” рынок труда так, чтобы цены оставались прежними, а реальная зарплата не росла. Именно под давлением профсоюзов, в которых заседают представители пролетарской аристократии, процедура найма и увольнения рабочей силы максимально усложняется через регулирование трудовых норм. К примеру, если законодательство делает увольнение работника невозможным в течение определенного времени, сопряженного с компенсационными выплатами, то работодателю действительно проще пытаться “изворачиваться” при найме в сторону установления временных трудовых отношений, где обязательств между сторонами меньше. А ведь работник действительно может быть плохим, ленивым, некомпетентным — и закон выступает на его стороне, в то время как действительно усердные работники могут остаться без работы, которую займет менее трудолюбимый и менее честный сотрудник, знающий, что уволить его будет невозможно. Таким образом, пока Стэндинг во всем винит рынок, на сцене действует совершенно анти-рыночный механизм.

Высокие налоги и лицензирование деятельности тоже играют свою роль в недугах, которые Стэндинг описывает как рыночные тенденции. Компаниям нужны низкие налоги — чем меньше денег они отдадут государству, тем больше денег у них останется на расширение своей деятельности, выплаты работникам и создание новых рабочих мест. Что касается лицензирования, то из-за него простой человек, получивший навыки или образование в малоизвестном университете, не может предлагать свои услуги рынку, составляя конкуренцию тем, кто смог закончить хороший университет или удачно пристроиться благодаря связям. Лицензированием охвачены многие виды деятельности и выдаются государством. Процедура получения лицензии может быть как дорогостоящей, так и очень утомительной, а также сопряженной с коррупцией. Без лицензирования многие виды бизнеса начать просто невозможно — при этом для её получения требуется соответствие определенным минимумам. Но не все талантливые люди могут обеспечить этот минимум, что вовсе не означает, что они не могли бы успешно развить свой бизнес с нуля.

Приведем пример. В России на осуществление образовательной деятельности лицензия не требуется лишь в одном случае — если она осуществляется частным лицом. Но если вы захотите нанять педагогов, т.е. осуществлять уже полноценную образовательную деятельность в рамках предпринимательства (а не фрилансерства), то лицензии будут необходимы. “Получение лицензии на образовательную деятельность — сложный и длительный процесс. Только рассмотрение документов и принятие решения о выдачи лицензии или об отказе в выдаче занимает 60 дней. А до этого надо подготовить ещё ряд разрешений других государственных органов и разработать собственные образовательные программы”. Но стоит вам назвать деятельность досуговой и проводить её в форме тренингов и семинаров — и лицензия будет не нужна. Но это прекариатизация в чистом виде — то, что Стэндинг нашел у рынка, в действительности лежит за пазухой государства.

Не всегда подобные барьеры называются лицензированием. Например лицензия на монтаж газового оборудования в РФ с 2009-го года была заменена на допуск от газоснабжающей организации, а так же требуется наличие соответствующей аттестации. Все это сопряжено не с талантами кандидата, а с утомительными бюрократическими процедурами и взносами.

Последствия такой политики трудно переоценить. Стэндинг правильно подмечает, что прекариатизация нарастает очень быстрыми темпами. Но винит он во всем рыночную экономику, при чем даже там, где приводит примеры действия государства. Сетует он и на снижение госрасходов на образование, его коммерциализацию, в качестве примера демонстрируя неудачи американского государственного образования. К счастью, до Стэндинга я читал Джареда Тейлора, поэтому быстро смекнул, как Стэндинг умалчивает важный нюанс — гос. образование в США терпит неудачу потому, что большая часть учащихся относится к малообеспеченным меньшинствам. С частным образованием, где учатся белые и азиаты, все в полном порядке. Разумеется, никакой вины за предпринимательством здесь нет — кто, как не государство, подсадило расовые меньшинства США на иждивенческий образ жизни, приучив чернокожих американцев считать, что белые обязаны им за столетия рабства? Кто, как не социалисты, сделал расовые меньшинства жертвами угнетения, которым все обязаны? Подобное отношение иначе как расизмом со стороны социалистов (т.е. демпартии США) не назовешь — каждый афроамериканец теперь вынужден делать выбор — либо он “жертва”, либо полноценный гражданин. В условиях постоянной левой пропаганды и государственных барьеров расовое меньшинство предпочитает оставаться жертвами, чтобы сохранить за собой пособия. Отсюда и отсутствие усердия в школе — зачем учиться хорошо, как это делают белые? Плохая учеба — вот наш ответ угнетателям! Они нам обязаны!

Такие левые публицисты, как Стэндинг, считают, что образование сегодня превратилось в товар и профессии теперь следуют рыночной логике эффективности и гибкости, а не некой высшей цели: “Коммодификация образования (превращение образования в товар) также вызывает разочарованность и недовольство. Система образования, направленная на улучшение «человеческого капитала», не обеспечивает лучшими рабочими местами. Образование, продающееся как некое капиталовложение (которое для большинства покупателей никогда не окупится), это просто обман. В настоящее время диплом колледжа или университета означает немалую среднюю денежную прибавку к доходам за всю последующую карьеру: в Великобритании это 200 тысяч фунтов стерлингов для мужчин (Browne, 2010). С этой точки зрения введение высокой платы за обучение выглядит оправданным. Но при повышенной плате есть риск, что университетские предметы, не предвещающие большой финансовой отдачи, будут отодвинуты на задний план, притом что указанный выше доход величина средняя. Неолиберальное государство видоизменяло систему школьного образования, чтобы сделать ее закономерной частью рыночного общества, подталкивая обучение в сторону накопления «человеческого капитала» и трудовой подготовки. Это один из самых отвратительных аспектов глобализации. На протяжении веков считалось, что образование освобождает от невежества и помогает развивать способности, заложенные от природы. Идея Просвещения состояла в том, что человек, приобретая знания, совершенствует мир и сам совершенствуется. В рыночном обществе эта задача отошла на задний план. Происходит глобализация системы образования. Ее нагло представляют как индустрию, источник выгоды и экспортной выручки, как область конкуренции, когда страны, университеты и школы оцениваются по результативности.” (стр. 123–125).

О порочности взгляда на образование, как на то, что должно-быть-бесплатно, писать здесь не буду. Плохо уже то, что таким как Гай Стэндинг, кажется, будто бы образование должно существовать в вакууме, а не соответствовать реальным нуждам людей. В СССР такой подход к знаниям закончился известно чем — советский народ с высшим образованием заряжал банки у телевизора и толком не мог адаптироваться к меняющимся условиям жизни. Можно сказать, что советское поколение до сих продолжает сидеть на дотациях и субсидиях из бюджета, работая на госпредприятиях и выпуская, зачастую, мало востребованную и не-конкурентоспособную продукцию. В то же время нельзя сказать, что в Сингапуре, где образование платное как частное, так и государственное, оно плохое, а люди остаются без работы и денег.

С точки зрения исторической перспективы Стэндинг тоже ошибается, ибо образование всегда стремилось идти в одну ногу с его актуальностью для рынка (рынок здесь — это наше с вами сообщество граждан, преследующих свои экономические цели). Так, в Средние века наибольшим спросом пользовалась теология, юриспруденция, логика, астрономия — поэтому эти дисциплины были наиболее популярны. В эпоху Ренессанса молодые люди стремились получить образование художников, инженеров и скульпторов — это полностью соответствовало спросу той эпохи на искусство. В Новое время особенно актуальными были знания физики, военного и морского дела. Нет ничего удивительного, что сегодня, когда технологии развиваются столь стремительно, а глобализация достигла своих пределов, образование стало более гибким, чтобы новые навыки можно было получать как можно быстрее. Еще нелепее выглядит отсылка Стэндинга к тому, что “считалось на протяжении веков”. Неужели он думает, что на протяжении веков образование было широко доступным всем и каждому для его саморазвития? Ничего подобного. Все с точностью до наоборот — почти всю свою историю человечество жило в условиях относительно строгой иерархии и образование было не бесплатным благом для всех, а очень большой ценностью, которая стоила дорого и была доступна меньшинству. “Ученость” ценилась — и под ней подразумевалась не абстрактная ученость в виде познаний во всех предметах, а глубокие познания в конкретных научных областях. Стэндинг пишет, что “рыночные отношения в человеческом капитале это ставка на «звездных» преподавателей и знаменитые университеты, выбор в пользу нормы и общепринятых стереотипов” (стр. 126). Но это же не “беспрецедентно”! Авторитетные преподаватели всегда были в большом почете — тот же Галилей, человек эпохи Ренессанса, был звездой своего времени, но требовал за свои услуги очень хорошее жалование (которое получал как от флорентийского правительства, так и от Академии деи Линчеи и других университетов Италии).

Прекариатизация в современном мире очевидна. Все больше людей работают не так, как их родители — на постоянном месте, стабильно, с перспективами на повышение и четко обрисованной карьерной лестницей и пособиями. Нет. Прекариат работает то тут, то там, зачастую занимаясь совершенно не тем, чему он учился в институте и не имея каких-либо перспектив на повышение и гарантии рабочего места. Прекариат очень мобилен, не привязан к устоявшимся экономическим отношениям. В сущности, рабочая аристократия — пролетарии — боится прекариата потому, что последний постепенно уничтожает старую систему гарантий. Прекариат обходится дешевле работодателю, может работать без трудового договора и не требует пособий. Ему приходится полагаться целиком на себя. Да, это так, но…

Обвинять в такой тенденции рыночную экономику — величайшее лицемерие. Как можно вообще говорить о вине рыночных механизмов в мире, где государство является крупнейшим экономическим игроком и имеет монополию на производство денег и написание законов о трудовых отношениях? Почему, подмечая негативные тенденции, левые публицисты умалчивают об огромной роли государства в экономике и в принятии экономических решений? Не являются ли частные компании жертвами “зарегулированного капитализма”, пытаясь, насколько это возможно, снизить издержки из-за высоких налогов и барьеров?

Опять же, то, что сегодня молодежь живет с меньшими гарантиями на обеспеченное будущее и с большей налоговой нагрузкой — разве это результаты рыночной экономики? Нет! Это прямое следствие щедрой социалки государства. Ведь вся пенсионная система построена так, что молодые платят за старых. Но молодых становится все меньше, а старых все больше. Нагрузка на молодежь растет. И это замкнутый круг — в таких условиях молодым все тяжелее создавать семьи и рожать детей, которые нужны для сохранения старой социал-демократической системы гарантий. То, что социалисты прошлого не предусмотрели такой очевидной вещи, как демографические изменения — исключительно их вина и мы можем только догадываться, сколько потенциала мы потеряли из-за того, что их дорогостоящая система социальных гарантий существует так долго.

Поэтому вина в сложившейся ситуации лежит целиком и полностью на большом государстве. Которое продолжает усугублять ситуацию неадекватной миграционной политикой, в надежде, что миллионы молодых негров, таджиков и арабов будут платить за престарелых немцев, россиян и англичан. Но они не будут этого делать. Скорее они сами только добавят численности прекариату и усилят социальную напряженность этно-конфессиональной. Государственная политика — это цугцванг, где каждый следующий шаг только ухудшает ситуацию.

Прекариат — это огромный социальный класс, возникший в результате государственного социалистического перераспределения благ в пользу лоббистов и чиновников. Анти-рыночная экспансия государства и лоббистов XX-XXI-столетий оставила миллионы людей на обочине с долгами, низким социальным положением и высокими налогами.

Стэндинг пишет, что благодаря Киндии (Индии и Китаю), где есть дешевая рабочая сила, компании устремили свои мощности в эти страны, особенно практикуя аутсорсинг. Тем самым только добавляя дрожжей в мировую прекариатизацию. Положительной стороной стало удешевление благ, что, разумеется, сделало их более доступными простым гражданам как на Западе, так и на Востоке. Возможно, отрицательная сторона дела заключается в том, что развитые страны переходят от экономики производства к экономике потребления, где большая часть профессий востребована в сфере услуг, а не в промышленности. Возможно, это еще один ключ к прекариатизации мира и деградации старой системы, где вымирает рабочая аристократия (пролетариат). Однако здесь следовало бы напомнить, почему “злобный капитализм” несколько десятилетий подряд так активно переносил производство в Киндию. Чтобы снизить издержки. Бизнес годами убегал от высоких налогов и кабалы высоких трудовых норм.

Разумеется, это не значит, что если бы государство и профсоюзы не заставляли соблюдать высокие трудовые нормы, то они были бы низкими — формальные предписания усложняют жизнь, прежде всего, наименее защищенным гражданам, которые остаются без работы. Объясняю: фиксированные высокие трудовые нормы формируют рабочую аристократию, которая таким образом, через профсоюзы и государство, сохраняет за собой теплые места. Их трудно уволить, у них полный пакет социальных гарантий. Но и новых работников работодатели нанимают с опаской в силу такого положения дел — ведь их трудно будет уволить в случае, если работник окажется недобросовестным или если поменяется экономическая ситуация — труд становится дороже, чем за него готовы платить и чем он стоит на самом деле. В итоге компаниям тяжелее быстро приспосабливаться к меняющимся условиям. Поэтому они и уходили в страны с более либеральным трудовым законодательством. И давали работу местным азиатским безработным, которую могли бы получить молодые безработные европейцы или американцы. Поэтому они и стремятся нанимать прекариат “на пол-ставки”, не обременяя себя трудовым договором и социальными обязательствами. Но виноват не рынок, а социалисты и профсоюзные лоббисты — это их усилиями сохранялось такое положение дел. Искажение было внесено — и экономика отреагировала соответственно.

Суть социализма в одной картинке

Так что, старый мир социал-демократов (и вообще социалистов) рухнет? Безусловно. Я убежден, что и старой государственной социальной системе приходит конец. Сетовать на это, обвиняя во всем рынок — лицемерно. Отриньте болтовню социалистов — у них было по меньшей мере 150 лет на выполнение их обещаний. Ни одно из них не выполнено. Сейчас они пытаются снова задурить головы гражданам старой пластинкой — стэндинги, пикетти, кагарлицкие, стариковы и прочие. Будущее — в равновесии между государством, работодателями и работниками без лоббистов и олигархов, в европейских традициях свободы, трудолюбия и самоуправления. Социализм должен умереть, а экономическая свобода — жить. Что касается Стэндинга, то хотя ему удалось верно подметить некоторые негативные тенденции для нашей свободы — развитие систем слежения за каждым человеком, например — но ему не удалось понять, почему же происходит все то, что он так искренне ненавидит. Как и положено социалисту, Стэндинг верит в возможность построения рая на Земле — поэтому последняя его глава называется “Политика рая”. В этой главе очень много слов “нужно” и “должно”, и, к сожалению, левым очень трудно понять, что иногда для достижения большей справедливости нужно просто не наступать на змею и оставить её в покое.

***
Примечание: я запрещаю полное использование данного материала без моего разрешения. Если вы увидели эту статью на другом ресурсе, имейте в виду, что она была опубликована без моего согласия. Эксклюзивно для подписчиков Economics & History и моей страницы на Medium!

Если вам нравятся мои статьи, если вы поддерживаете то, что я делаю, присылайте мне рубли на яндекс-кошелек по ссылке https://money.yandex.ru/to/410011726028157 , PayPal https://www.paypal.me/AStankevichius или в вк-деньги: https://vk.com/stankevichyus.

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade