Формационная теория минархизма

Минархизм — не просто тезис о необходимости сократить функции государства до минимума: армии, полиции и суда; но и своего рода наука об институте государства. Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы постепенное осмысление простого минархистского тезиса превратилось в углубленный анализ природы государства и власти, ибо нельзя требовать чего-то на пустом месте, не отсылая к тому, что правильно и правильнее, не обосновывая это аргументами и примерами. Как известно, у науки должен быть метод, включающий в себя способ исследования и систематизацию. Наука о государстве должна основываться на таком научном методе, где способом исследования выступает история. И здесь мы прямо сталкиваемся с необходимостью систематизации — необходимо разобрать, как менялось государство на протяжении истории, точнее, как качественные и количественные перемены, которые мы отмечаем в ходе исторического исследования, могут быть “разложены” по полочкам. Кроме того, мы должны дать ответ на вопрос: что приводило к таким переменам, какой общий для всех этих перемен принцип был движущим.

В этой статье я построил те самые “полочки”, смотря на которые, мы можем увидеть, как качественно и количественно менялся институт государства на протяжении истории и в каком социально-экономическом окружении это происходило. Я назвал эти “полочки” формациями, что вызывает ассоциации с марксистской формационной теорией, но здесь нет ничего общего по содержанию. У Маркса смена формаций проходила в ходе развертывания объективного исторического процесса, где в макро-масштабе мы видим противостояние человека и природы (постепенное овладение человеком силами природы через развитие производительных сил), а в микро-масштабе противостояние производительных сил и производственных отношений, где на определенном этапе диалектическое противоречие, имманентное в каждой формации, доходит до критической точки, выражающейся в классовой борьбе и заканчивающейся социальной революцией. В моей формационной теории смена формаций происходит не в результате объективного исторического процесса, не в результате развертывания имманентно присущего, а в результате случайных, непреднамеренных и очень масштабных событий, которые “ломают” прежнее состояние, зачастую незаметно для свидетелей таких событий. При этом перемена в институте государства не зависела от социально-экономических отношений. Наоборот — это государство, после каждой своей сальтационистской трансформации, начинало вносить новые правила игры в социально-экономические отношения, меняя их, зачастую очень грубо, с помощью насилия.

Может показаться странным, но на протяжении большей части истории человечества существовала всего одна формация в этом отношении, которую условно можно назвать неявной минархией. Дело в том, что могущественные цари и императоры, о которых мы читали в исторических романах и смотрели кино, не имели и десятой доли той власти, которую имеет современное государство. Они были ограничены в своих действиях традициями общества; религией, обладавшей реальной властью как на умы, так и на политиков; экономикой, не позволявшей содержать слишком много чиновников и военных; родовой аристократией, ревностно защищающей свои привилегии; социальными властями, в обилии представленными в городах и сельской местности всех этих эпох (например цехами ремесленников, городскими самоуправлениями, богатыми гильдиями, епископами етс). Самый злостный тиран сильно рисковал, когда посягал на права и привилегии, освященные религией и древностью. Вести тотальную войну, мобилизуя все население, было просто невозможно. Денег вечно не хватало, а взять их у населения было не так-то просто. Социальные функции успешно выполняли сами люди через горизонтальные связи, кассы взаимопомощи, самоорганизации самого различного рода. Так было на протяжении большей части нашей истории, хотя здесь следует сделать некоторые поправки.

Допустим, что все описанное выше мы можем назвать формацией неявной минархии и она просуществовала в большей или меньшей степени до начала XX столетия. Однако внутри нее можно выделить несколько важных моментов, определивших прекращение существования этой формации в дальнейшем. То есть они, эти моменты, не сразу внесли кардинальные перемены, но подготовили им путь. Речь идет о конкретных исторических событиях, которые никто заранее не планировал, масштабы которых никто заранее не мог себе представить, но это не помешало им стать “рывками”, значительно исказившими представления людей о природе государства. Примерно обозначим их так:

  1. Протестантская реформация в XVI веке. Она разрушила прежде цельное пространство pax christiana с сильной церковью, ограничивающей светского правителя и позволила последнему сильно обогатиться за счет конфискации церковных богатств. Накопленные таким образом в руках государя богатства позволили ему бросить вызов сдерживающему его родовому дворянству и начать формирование служилого дворянства, прообраза будущего чиновничьего аппарата Новейшего времени. В то же время, государство занялось руководством церковью, а через него влезло в социальное пространство, где та прежде господствовала. Крамольная мысль, что государство — это источник справедливости, нашла себе лазейку в умы интеллектуалов. Протестантский раскол привел Европу к многолетней войне европейцев между собой, наивысшим выражением которого стала кровопролитная Тридцатилетняя война. Она привела к установлению Вестфальской системы 1648 года, заложившей основы прото-национальных государств-суверенов. Суть этой системы заключается в том, что государство как институт стало представлять собой всю страну со всем ее населением или получило право это делать. Государство получило самостоятельное, отдельное от личности, бытие (что приведет к распаду Австро-Венгрии и Кайзеррейха, где власть династии войдет в противоречие с уже не нуждающимся в них национальным государством). Прежде король был правителем многих европейских народов, его власть не имела конкретных границ и в результате междинастических отношений его правление могло распространяться на самые разные территории. Впрочем, даже такие действительно масштабные события все еще сохраняли формацию неявной минархии в целости.
  2. Французская революция и Наполеоновские войны (конец XVIII-начало XIX века). Хотя революция во Франции 1789 года изначально не носила ярко выраженного анти-монархистского характера, желая ограничиться конституционной монархией, её дальнейшее развитие пошло по пути уничтожения “старого режима” и заменой его новым, демократическим и светским правлением. Крупнейшая монархия в Европе пала, появилась мощная и пассионарная республика. Сама по себе республика и монархия не являются проблемой или решением для минархии — последней не важно, какую форму будет иметь правление, но на тот момент это было громким событием, поскольку Франция уже сложилась как национальное государство, а институт государства в ней был сувереном, представителем всей нации. Это позволило разразиться первой, по-настоящему мировой войне, где все население приняло в ней участие (в армии, в промышленности и т.д.). Мобилизация всей страны для ведения длительной войны предполагала расширение границ, в которых государство может действовать, в т.ч. принимать экономические решения. Что куда важнее, Великая Французская революция породила гений Наполеона. Наполеон в ходе своих успешных завоевательных кампаний значительно перекроил карту немецких земель, сократив количество вольных городов и независимых немецких государств, чем заложил предпосылки для развития немецкого национального самосознания и дальнейшего выражения его в немецком национальном государстве. Но после окончания Наполеоновских войн институт государства, все же, оставался еще неявной минархией и по своим функциям, и по своим возможностям.
  3. Постепенное развитие национальных государств на протяжении всего XIX века, само по себе не вызывавшее обязательного увеличения института государства, формировало благоприятные условия для этого. В рамках национальных государств развивалась всеобщая демократия — требования предоставления избирательного права на все более широкие слои населения постепенно удовлетворялись. В рамках всеобщей демократии национальных государств складывалась многопартийная система, где партии стали представлять не всю нацию в целом, не все общество, а лишь его часть. Партии все более превращались в площадки для лоббирования интересов тех или иных социальных классов нации. Для победы на выборах им требовалось привлекать самые широкие слои населения, для чего придумывались заманчивые обещания изменить те или иные законы и перераспределить блага в пользу своих избирателей. Сильное давление оказывалось со стороны крепнущего как политической силы социализма. Даже консервативным партиям пришлось считаться с этим и вводить государственные социальные гарантии в ущерб самоорганизациям, тем самым увеличивая государственные функции. Национальное государство превращалось в опекуна нации, всех её членов, заменяя собой Бога, отца и мать. Разумеется, Pax Christiana, европоцентризм, европейская “белая” солидарность к началу XX столетия уступили концепции “национальных интересов”, что и привело Европу на порог Первой мировой войны.

Здесь мы можем сказать, что формация неявной минархии завершилась. В конце XIX столетия началась т.н. “Прогрессивная эра” — вера в то, что через государство, с помощью техники, науки и социальной инженерии можно сделать мир лучше, избавиться от преступности, привести свою страну к процветанию — ничего подобного не существовало в формации неявной минархии. “Прогресс” стал оправданием для многих государственных решений, которые ранее никто не воспринял бы всерьез. Надо сказать, что окружающая действительность могла привести к таким представлениям, психологически подготовить недальновидных людей к этому. В самом деле, люди, склонные к этатизму и социализму, видели в быстром развитии промышленности, в могучих фабриках, в современном оружии что-то такое, что наделяли абсолютными чертами. Такие “пейзажи” оказывали воздействие на воспаленное воображение левых интеллектуалов и националистов. Этому способствовали многочисленные очаги этнической напряженности в Европе (которые бы не возникли в старой до-реформационной Европе), крушение европейских империй. Но особенно сильно оказала свое влияние на умы социалистическая революция в России в 1917–1918 гг. Многие поддались соблазну и решили, что наконец-то началось строительство нового мира, где все по справедливости и где нет всех тех негативных черт капитализма, которые среднестатистический впечатлительный интеллектуал наблюдал у себя в США, Англии или Германии.

Новая формация, поэтому, может быть условно обозначена концом XIX-началом XX века и по наше время. Мы назовем ее эрой прогрессизма. По наше время — потому что люди по сей день верят в большое государство и возможность построить рай на Земле через государство. Значит, этой формации уже порядка 120 лет. Но, как и с формацией неявной минархии, эра прогрессизма знает свои ключевые моменты, оказавшие влияние на ее “развертывание” во всей красе.

  1. Революция в России — об этом уже сказано выше. Большевизм сбил с толку многих людей и западные интеллектуалы не стали исключением. Многие реально поверили в такой опыт управления страной, но большинство из этих людей не знали, что в СССР используется рабский труд и миллионы людей лишены гражданских прав. Что интересно, СССР не был национальным государством, но только потому, что претендовал на то, чтобы стать государством всех пролетариев во всем мире.
  2. Первая и Вторая мировые войны. Из-за этих двух войн ослабли европейские народы, государственные полномочия увеличились, а степень мобилизации населения дошли до предела. Рухнул золотой стандарт, т.е. эра обеспеченных денег уступила место фиатным деньгам, а значит и неограниченным в теории возможностям государства по кредитно-денежной политике. После Второй мировой войны популярными стали кейнсианские идеи государственного стимулирования экономики, в ряде европейских стран была проведена национализация предприятий и инфраструктуры. Были утеряны колонии, а вслед за этим, на фоне кризиса европоцентризма, стала развиваться идея “угнетенных народов”. Эти “угнетенные” народы миллионами ринулись в европейские государства и в США, где способствовали формированию повестки в духе Social Justice Warriors — на их чувствах играли западные левые партии. Это позволяет по сей день использовать риторику “угнетения” для нарушения права на частную дискриминацию и контроля интернета, свободы слова етс. Основой этого подхода по-прежнему служит прогрессистская вера в возможность улучшения общества через государство.

Это наверняка не исчерпывающий список событий, важных для прогрессистской формации. Тем не менее, давайте перейдем к возможной будущей формации, которую мы можем застать в XXI столетии. Она может сложиться из следующих составляющих: кризис социального государства и прогрессистской идеи; развитие технологий и удешевление средств производства; рост интереса к до-прогрессистской истории; кризис экономики, основанной на доступных кредитах; кризис идеи неограниченной миграции и политической глобализации; наконец, ощущение потребности в кардинальных переменах. Такое будущее может быть охарактеризовано как новое средневековье с доступными высокими технологиями и свободными ремесленниками, имеющими собственные высокотехнологичные средства производства или явная минархия. Под Средневековьем здесь понимается не уровень технологического развития или общественные отношения, а обилие социальных властей, которые будут ставить под сомнение всеохватную компетенцию института государства; ослабление института государства; ослабление экономического влияния крупного капитала и одновременное расширение современного высокотехнологичного ремесленного труда, широко использующего 3d-принтеры (и другие средства производства, которые будут становиться доступнее), интернет и краудфандинг. Под явной минархией разумеется понимание обществом угрозы, исходящей от большого государства, стремление ограничить его функциями защиты жизни и собственности и теоретическое, научное обоснование такому стремлению и пониманию. В то же время распад государственной социальной системы из-за демографических изменений (увеличение числа иждивенцев), т.е. все большего давления на бюджет, заставит государство постепенно уйти из социальной сферы и передать ее обратно обществу, самоуправлениям и самоорганизациям. Если раньше государство воспринималось как координатор информации, труднодоступной отдельным экономическим агентам, то в будущем (да и теперь уже) благодаря широкому и бесплатному доступу к информации и легкости координации заинтересованных агентов эта задача будет успешно решена обществом.

Важно понимать, что негласный минархический идеал сопровождал нас большую часть истории, а прогрессизм есть лишь результат масштабной интеллектуальной ошибки, наивной веры интеллектуалов и политиков. Поэтому такой короткий период, который дал нам две опустошительные войны и множество кризисов, должен стать историей, а все те идеи, которые исказили природу государства — уйдут в небытие. Но что такое негласный минархический идеал? Под этим я понимаю состояние ума человека, в соответствии с которым люди не ожидали от государства слишком многого, но и не давали государству слишком многое. Государство не было сакральным (для этого существовала религия). Иными словами, власть была поставлена Богом, в её обязанности входило служение справедливости (суд) и общему благу (обеспечение безопасности, порядка). В случае отсутствия в стране справедливости и наличия тирании, которая вредила общему благу, власть лишалась своего “мандата неба” — довольно общее отношение к власти у разных культур, от европейской до китайской. Общественная и экономическая жизнь существовала самобытно, государство не было центром её притяжения. В эпоху прогрессизма этот идеал был разрушен. Если общество в целом следует эволюционным путем, то прогрессизм проник в умы в результате случайных, но очень болезненных событий. Эти события, о которых я немного рассказал выше, подготовили прогрессизму путь. Такое отчасти нелепое развитие событий, приведших к сакрализации института государства, не может восприниматься как вечный порядок. И надежда на наступление новой формации явной минархии основана на том, что уже реально происходит в наше время.

Итак, подытожим. В рамках своей формационной теории я выделяю следующие формации :

I. Неявная минархия (до начала XX века с постепенным накоплением отклонений от идеала). Характерен интуитивный скепсис людей в отношении государства, господство социальных властей, традиций. В экономике господствует культура сбережения и качества. Понятия справедливости и закона тождественны. Государство берет совсем немного, войны не массовые. Сменяется прогрессизмом очень постепенно, через случайные, но очень трагичные события, искажающие представление человека о государстве.

II. Прогрессизм (XX век по наше время). Характерна нездоровая вера интеллектуалов и политиков в силу государства, в социальную инженерию и социальное государство. Господствует банковский капитал, слитый воедино с государством. В экономике господствует долг, кредит. Справедливость и мораль отделены от закона. Государство — крупнейший экономический агент и потребитель. Войны, сначала массовые, перестают быть таковыми ближе к нашему времени из-за высокой дороговизны содержания армии (в этом уже видны проблески следующей формации).

III. Явная минархия (вероятно процесс перехода уже произойдет в XXI веке). С одной стороны происходит возврат к представлениям формации неявной минархии. С другой — эти представления и практики будут выражены явно, а не интуитивно, т.е. иметь научную теоретическую основу и опору в современных технологиях. Институт большого прогрессистского государства и международные политические организации будут терять свой авторитет и претерпевать кризис. Демографические изменения и провал миграционной политики ударят по социальному государству. Удешевление средств производства и упрощение координации экономических агентов ударит по крупным компаниям и банкам, которые служат опорой государству. Уже сейчас можно видеть, как вопреки всем прогнозам марксистов, на сцену снова выходит старый добрый ремесленник (занявший крупные международные торговые интернет-площадки), а не пролетарий. Интернет и быстрое перемещение снова сделали мир “маленьким”, каким он был у рядового жителя средневековой Европы. Это касается и репутации — все стало более явным, “на виду”, как будто мы все живем в одном городе. Образование возвращается к авторитету конкретного учителя и его лекциям, а не ограничивает себя стенами здания национального государственного университета. Попытки большого государства сдержать процесс умирания прогрессизма будут все более нелепыми, противоречивыми и неэффективными.

Все вышесказанное я не считаю однозначно проработанным и требует дальнейшего развития с моей стороны, так что не стоит считать эти мысли законченными.


Примечание: я запрещаю полное использование данного материала без моего разрешения. Если вы увидели эту статью на другом ресурсе, имейте в виду, что она была опубликована без моего согласия. Эксклюзивно для подписчиков Economics & History и моей страницы на Medium!

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade