Туда

Пасмурный бесснежный вечер лениво ползёт мимо тёмных окон бесплатного автобуса. Автобус набит битком, и оттого кажется ещё неповоротливее на запруженной трассе. Так тесно, что некоторые пассажиры сидят по трое, отвернувшись друг от друга; те, кто не успел занять сидения, висят на поручнях в проходах, прислонившись отрешёнными лицами к предплечьям. Многие засыпают и резко встряхиваются за миг до падения. Многие спят в неудобных позах на сумках и портфелях. Маленькая девочка капризничает, донимая маму одним и тем же вопросом, усталая мама невнятно повторяет: «Скоро, скоро, скоро..». Через минуту после того, как несколько десятков разных людей вошли в одни автоматические двери и они захлопнулись, не стало никого по отдельности, осталась плотная, тяжёлая масса, скупо выдыхающая спёртый воздух, остались «мы». Принуждённые к временной близости незнакомые люди, мы терпим, вздыхаем и ждём, чувствуя, как по спине скатывается очередная капля. Мы объединены одной целью, одной мечтой, одним блистательным образом, пульсирующим под закрытыми веками. Мы едем в Икею.

Я стою спиной к автобусному окну, грудь в грудь с моим спутником, и снизу вверх гляжу на его лицо. Наши отношения ничем не определены, в его постели тепло и часто тоскливо, но мне нравится его пальто и манера говорить «Что?», прежде чем ответить, а ему нравится, что я не запоминаю анекдотов, и, судя по всему, грядущий праздник мы проведём вместе.

— А вот ещё один..
— Хватит.
— Что?.. Ладно.

Я прислоняюсь щекой к жёсткому драпу и смотрю налево. Возле прохода дремлет темноволосая девушка, постепенно склоняясь на плечо соседу, парню с густыми восточными бровями, неотрывно глядящему в окно. У неё цветной вязаный шарф, один конец упал под ноги, из расстёгнутой мандариновой курточки виднеется вышитая льняная рубашка, ладонь в перчатке с разноцветными пальцами лежит на голой руке, сжимающей лямку рюкзака. К взмокшему виску прилипла тёмная прядка. Молодой человек рядом с ней, в кожаной куртке с заломами на рукавах, словно окаменел, слившись покатым лбом с прохладным стеклом и непримиримо сжав губы и кулаки, синие от татуировок. Он незыблем, и только часто двигающийся желвак выдаёт в нём жизнь. Мне думается, что-то особенное связывает этих двоих. Какая-то важная мелочь. Какое-то подкожное волшебство, которое когда-то было повсюду, особенно эти последние суетные дни декабря, которое должно быть и сейчас. Которого почему-то нет. Мне вспоминается свадебная фотография родителей — светловолосая девушка с прыщом на щеке и угловатый подросток в толстых очках с чёрной кудрявой шевелюрой рядом, глядящий исподлобья. Следом всплывает другая — измождённая женщина левой рукой с обручальным кольцом обнимает бледную шестилетнюю девочку в шляпке.

— Какая глупость, — говорю я негромко.
—Что?.. Так вот..

Под звук его голоса я закрываю глаза и мерно покачиваюсь вместе со всеми, вяло посмеиваюсь, не слушая, погружаясь в липкую дрёму, и мне чудится, что я скользкая огуречная семечка, растущая в сочной невесомой темноте.

Автобус вдруг резко тормозит, я хватаюсь пальцами за рукава своего спутника, и краем глаза замечая, что девушка слева заваливается вперёд, прямо на железные поручни, и быстрая рука с татуированным запястьем хватает её за воротник, дёргая назад. Салон недовольно жужжит, пассажиры растерянно озираются, трут переносицы и красные глаза, брезгливо отряхивают упавшие сумки. Девушка слева, краснея, бормочет слова благодарности и облегчённо смеётся. Они неловко стукаются лбами, подбирая её рюкзак, смеются ещё и ещё, я смотрю во все глаза, как они смеются, путаясь пальцами в её грязном шарфе, как они смеются, глядя друг на друга, и как вдруг замолкают. Помедлив, парень криво усмехается и снова отворачивается к окну. Девушка с горящими щеками смотрит в пол. Конечная.

Там

Ко входу в огромный ангар течёт многоголовая человеческая река. Мы течём вместе с ней, не надеясь докурить, заражаемся взволнованной спешкой, нервическим предчувствием. Сейчас, сейчас мы войдём, впадём, причастимся всеобщим праздником и светом, станем новые, чистые, честные и другие. Автоматические двери заглатывают нас всех, как чудо-юдо-рыба-кит из сказки, и прежде чем разбежаться в разные стороны, мы замираем на секунду, ослеплённые тысячами электроламп, в голодном нутре чудного существа. Монотонный гул поднимается вверх. Пахнет искусственной хвоей.

— Каталка! — Кричит мой спутник, ложится грудью на поручень продовольственной тележки и катится несколько метров. Он поворачивает ко мне лицо, и я не узнаю в нём ни черты, но сомнамбулически иду на голос. Мы легко катим тележку вместе, держась каждый со своей стороны, как пустую детскую коляску, а навстречу нам с усилием ползут такие же коляски, ожившие надгробия из одинаковых ковриков для ванных, одинаковых плюшевых крыс, одинаковых наборов посуды, одинаковые лица висят над колясками, чеширские сытые улыбки. Мы улыбаемся в ответ.

Мы набиваем карманы маленькими простыми карандашами, нам нечего отмечать и записывать, но за них не нужно платить, греющий душу пустяк, приятное дополнение к грандиозному нашему будущему, красивому и стильному, недорогому и практичному, совсем как у людей.

Мы валимся на огромную двуспальную кровать, затянутую потёртой плёнкой. Я прикрываю глаза, чтобы открыть их в светлой супружеской спальне воскресным утром, с зелёной лампой на прикроватном столике, с кружевным тюлем за макетом окна, с незнакомым человеком рядом.

— Кофе? — деланно произносит он, я вскакиваю и толкаю тележку вперёд, затылком чувствуя, как во вмятый нашими телами матрас беззвучно ложатся другие двое, и один из них закрывает глаза.

Чем дальше мы идём, тем тяжелее толкать тележку. Мы берём набор полотенец для его матери, пузатую пивную кружку для отца и для младшей сестрёнки из необъятной кучи лупоглазых обезьян выуживаем одну, «самую глазастую». Я не вижу разницы. Пластмассовые навыкате глаза смотрят со дна тележки с неясным требовательным выражением, ненадолго мне становится тревожно, но мохнатый клетчатый плед, десять вешалок по десять рублей за штуку, «экономные» лампочки, светящиеся по-больничному холодно, скоро скрывают от меня плюшевого уродца, и я забываю, о чём беспокоилась.

— Теперь моим, — говорю я и беру точно такую же кружку и, немного подумав, набор ароматических свечей.
— Ей? — спрашивает мой спутник.

Я пожимаю плечами, кладу в коляску ещё один набор.

— В том числе.
— А это ничего, что?..
— Нет.

Мне уже кажется, что нет ничего ужасного, если я отправлю матери такие же свечи, какие подарю жене отца. Мне кажется ужасным не поделиться этим праздником изобилия и вкуса, этим запахом ароматизированного воска, который зависнет в двух домах на разных концах одной страны в знак того, что я хорошая чья-то дочь.

Мы дышим чаще, жадно и болезненно блестя глазами, обретая поддержку нашей жадности в десятках встречных глаз, у нас словно вырастает ещё по паре рук, и мы наполняем нашу тележку, уже не глядя. Мы снимаем верхнюю одежду, переводя дыхание, хватая ртом воздух, чувствуя всасывающую пустоту внутри. Мой спутник больше не шутит, он странно сосредоточен, нависая над горой наших покупок, и никогда раньше он не был таким красивым и чужим, и я не помню, чтобы мне так хотелось уйти насовсем. Но мы связаны теперь, скреплены ручкой нагруженной тележки, общим ожиданием счастливого завтра, предпраздничной суетой и шорохом обёрточной бумаги. Мы так опустошены и одновременно наполнены, что нам лень даже проститься. По его сжатому рту я понимаю, что он мы думаем об одном.

— Жди здесь! — вдруг восклицает он и мгновенно исчезает, затёртый жерновами человеческой массы.

Нигде

*
Я плачу навзрыд, вертясь волчком, возле продавца птиц. Тщедушные птахи, нахохлившись от холода, молчат в тесных клетках. Продавец с красным лицом пахнет как папа после работы, а рыночная площадь резко пахнет елкой. Мне пять лет, я хотела послушать канареек, и на одну секунду отпустила мамину руку, отстала. И вот канарейки молчат, чужой дядя держит меня за плечо, а мимо скрипят ноги в сапогах, ботинках и валенках, целый дремучий лес ног, начинается снегопад и темнеет, а мамы нигде нет.

*
Я мечусь вокруг тележки, не выпуская из ладони поручня, цепляясь взглядом за каждое чёрное пальто в пёстрой массе, обступающей меня со всех сторон. Мне кажется, что моего спутника никогда не было, и от этого становится так жутко, так невыносимо стоять на одном месте, и я иду вперёд, не чувствуя движения. Вокруг меня копошатся люди, почти наползая друг на друга тележками, наваливаясь телами, выдавливая меня из меня самой, я еду на эскалаторе вверх и опускаюсь на пол в стороне, глядя через перила вниз.

*
Прогорклый запах жареной курицы щекочет нос. В бистро на неустойчивые стулья присаживаются люди, не выпуская из рук объёмных пакетов, быстро поедают быструю еду, быстро уходят, уступая место другим. В стеклянном кубе, утопая во множестве мягких мячиков, играют дети с номерами на спинах. Номер 21 воровато зарывает в мячиках игрушку, номер 7 с криком падает с пластмассовой горки, номер 3 лупит номер 13 машинкой. По искусственному фиолетовому льду под ритмичную музыку нестройно скользят фигуры, сверху напоминая испорченный калейдоскоп. Напротив игровой большая рыба, похожая на белый чешуйчатый язык, равнодушно и безостановочно плавает от одной стены огромного аквариума к другой. Пластмассовые водоросли колышутся от её движения.

*
— Подумать только, в каком муравейнике мы живём.

Он наставительно произносит:

— Муравьи — самые дружные насекомые. Если сытый муравей встречает голодного, он отрыгивает часть съеденной пищи и кормит товарища.
— Да, — говорю я, — другим своим товарищем.

Муравьиная ферма. Гигантский железобетонный муравейник, одна из миллиона ячеек внутри другого, ещё большего, муравейника, растянутого на многие километры, многие года, многие жизни. Сотня моих маленьких городов внутри твоего прожорливого мегаполиса. Места было так много, что его совсем не осталось. Желания были такими горячими, что нечего стало желать. Разве что найтись здесь вдруг, в чащобе бегущих в разные стороны ног, крепко сжать чей-то тёплый мизинец и позволить отвести себя домой.

*
У мамы красные глаза и красный мизинец. У дяди-птичника позади нас красное лицо. У окоченевших канареек красные лапки. У меня красный леденец.

*
— Дура, — говорит мой спутник в сердцах и протягивает мне золотого петушка на деревянной палочке. — Ты совсем дура. Я едва тебя нашёл.