Чем свеж и нов Борис Житков

То есть, короткий призыв прочесть рассказ «Механик Салерно».

«Механик Салерно» — короткий рассказ о страшном: «Горит в трюме номер два. Тушить поздно».

Это мой первый «продающий» заголовок, я больше не буду.

Интернет сообщит, что Борис Степанович Житков — зачинатель советской детской литературы. Интернет прав, но слово дурацкое. Житков вам не сказитель какой-нибудь, чтобы заламывать зачины! Он, как его описывал Корней Иванович Чуковский, «человек бывалый, видал множество всяких вещей, очень чуток к интонациям простонародной речи, ненавидит всякую фальшь и банальщину, работоспособен, всё это хорошие качества». Путешественник, ихтиолог, судостроитель, рабочий-металлист — и прежде всего, да, детский писатель. Житков вместе с С. Я. Маршаком работал в детской редакции Ленгиза и написал тонну рассказов для малышей. Они все — с пружинкой: история быстро сжимается, а потом кааак выстрелит! По ладошкам саданет, в угол отлетит. Сидишь, сердце бегает по грудной клетке как заполошная соседка, собраться с духом не можешь – вот такие у него рассказы.

Я (с позиции ленивого читателя) считаю его русским Хэмингуэем. Наречия – для слабаков, для каждого действия – свой глагол, а сложные предложения всегда можно развалить напополам. В том же стиле выдержан и его взрослый рассказ Механик Салерно. Он о страшном. Идет себе круизный пароход по морю: пассажиры пьют игристое, смотрят на волны, капитан курит трубку, механик спит. А потом палуба становится горячей. И выясняется: внутри парохода разгорается страшный огонь, который съест и корабль, и пассажиров. У команды три дня, чтобы справиться с пожаром или подготовить эвакуацию. Для причитаний нет времени, для спасения — немножко.

Чем ближе гибель парохода, тем резче и короче предложения, тем отрывистей фразы, которыми перебрасываются члены команды. Житков не то что выписывает — выдавливает в страницах барельефы членов экипажа, а потом плавит их, раскаляя само повествование до предела. Спойлерить не буду. Но призывать прочесть — продолжаю.

Ради ритма, красивого монтажа и кажущейся бесчеловечности повествования, за которой Житков прячет любовь к сильным людям.


Возвращению из небытия Житков обязан Лидии Корнеевне Чуковской, писавшей о нём в программном труде «В лаборатории редактора», а также сохранившей оригинал его романа «Виктор Вавич», о котором, надеюсь, как-нибудь напишу.