Fiction. “Vinegar Girl” by Ann Tyler — ENG to RUS (extract)


Vinegar Girl

from ‘Vinegar Girl’ Tyler, Anne.

She had barely stepped into the house when she heard a distinct male voice. “Bunny,” she called in her sternest tone.

“In here!” Bunny sang out.

Kate tossed her jacket onto the hall bench and went into the living room. Bunny was sitting on the couch, all frothy golden curls and oh-so-innocent face and off-the-shoulder blouse far too lightweight for the season; and the Mintz boy from next door was sitting next to her.

This was a new development. Edward Mintz was several years older than Bunny, an unhealthy-looking young man with patchy beige chin whiskers that reminded Kate of lichen. He had graduated from high school two Junes ago but failed to leave for college; his mother claimed he had “that Japanese disease.” “What disease is that?” Kate had asked, and Mrs. Mintz said, “The one where young people shut themselves in their bedrooms and refuse to go on with their lives.” Except that Edward seemed bound not to his bedroom but to the glassed-in porch that faced the Battistas’ dining-room window, where day in and day out he could be seen sitting on a chaise longue hugging his knees and smoking suspiciously tiny cigarettes.

Well, all right: no danger of romance, at least. (Bunny’s weakness was football types.) Still, a rule was a rule, so Kate said, “Bunny, you know you’re not supposed to entertain when you’re on your own.”

“Entertain!” Bunny cried, making her eyes very round and bewildered. She held up a spiral notebook that lay open on her lap. “I’m having my Spanish lesson!”

“You are?”

“I asked Papa, remember? Señora McGillicuddy said I needed a tutor? And I asked Papa and he said fine?” “Yes, but . . .” Kate began.

Yes, but he surely hadn’t meant some pothead neighbor boy. Kate didn’t say this, however.(Diplomacy.) Instead, she turned to Edward and asked, “Are you especially fluent in Spanish, Edward?”

“Yes, ma’am, I had five semesters,” he said. She didn’t know whether the “ma’am” was smart-aleck or serious. Either way, it was annoying; she wasn’t that old. He said, “Sometimes, I even think in Spanish.”

This made Bunny give a little giggle. Bunny giggled at everything. “He’s already taught me so much?” she said.

Another irksome habit of hers was turning declarative sentences into questions. Kate liked to needle her by pretending she thought they really were questions, so she said, “I wouldn’t know that, would I, because I haven’t been in the house with you.”

Edward said, “What?” and Bunny told him, “Just ignore her?”

“I got an A or A-minus in Spanish every semester,” Edward said, “except for senior year, and that one wasn’t my fault. I was undergoing some stress.”

“Well, still,” Kate said, “Bunny’s not allowed to have male visitors when no one else is home.”

“Oh! This is humiliating!” Bunny cried.
 “Tough luck,” Kate told her. “Carry on; I’ll be nearby.” And she walked out.

Behind her, she heard Bunny murmur, “Un bitcho”.
 “Una bitch-AH,” Edward corrected her in a didactic tone.
 They fell into a little spasm of snickers.
 Bunny was not nearly as sweet as other people thought she was.
 Kate had never quite understood why Bunny existed, even. Their mother — a

frail, muted, pink- and-gold blonde with Bunny’s same asterisk eyes — had spent the first fourteen years of Kate’s life checking in and out of various “rest facilities,” as they were called. Then all at once, Bunny was born. It was hard for Kate to imagine how her parents had considered this to be a good idea. Maybe they hadn’t considered; maybe it had been a case of mindless passion. But that was even harder to imagine. At any rate, the second pregnancy had brought to light some defect in Thea Battista’s heart, or perhaps had caused the defect, and she was dead before Bunny’s first birthday. For Kate, it was hardly a change from the absence she’d known all her life. And Bunny didn’t even remember their mother, although some of Bunny’s gestures were uncannily similar — the demure tuck of her chin, for instance, and her habit of nibbling prettily on the very tip of her index finger. It was almost as if she had been studying their mother from inside the womb. Their aunt Thelma, Thea’s sister, was always saying, “Oh, Bunny, I swear, it makes me cry to see you. If you aren’t the image of your poor mother!”

Kate, on the other hand, was not in the least like their mother. Kate was dark-skinned and big-boned and gawky. She would have looked absurd gnawing on a finger, and nobody had ever called her sweet.

Kate was una bitcha.


Едва переступив порог дома, Кейт услышала чужой голос — определенно, мужской.

— Банни, — строго позвала она.

— Я тут! — прокричала Банни в ответ.

Кейт бросила пиджак на скамью в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: сама невинность в золотом облаке кудряшек. На ней была блузка с открытыми плечами, слишком легкая для этого времени года. Рядом сидел соседский мальчишка Минтц.

Вот так сюрприз. Тщедушный Эдвард Минц с блеклой клочковатой бородкой, похожей на лишайник, был на несколько лет старше Банни. Школу он закончил два года назад, но в колледж так и не поступил: по словам его матери, он страдал от загадочного «японского недуга».

— Что это за болезнь такая? — полюбопытствовала однажды Кейт. Миссис Минтц ответила:

— Это когда молодой человек запирается в своей комнате и отказывается полноценно жить дальше.

Эдвард, правда, выбрал для заточения не собственную комнату, а застекленную веранду, на которую выходили окна столовой дома Баттиста. Отсюда каждый божий день можно было наблюдать за тем, как он сидит в шезлонге, обхватив колени руками, и курит подозрительно тонкие сигареты.

Что ж, по крайней мере, в этот раз обойдется без влюбленностей: Банни нравились подтянутые мальчики. Однако правил никто не отменял, поэтому Кейт заметила:

— Банни, ты ведь знаешь, что тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна дома.

— Принимать гостей?! — воскликнула Банни, изумленно округлив глаза, а затем приподняла раскрытый блокнот, лежавший у нее на коленях. — Вообще-то у меня урок испанского!

— Неужели?

— Я ведь спрашивала у папы, помнишь? Синьора Макгилликадди сказала, что мне нужны частные уроки? Я спросила его разрешения, и он согласился?

— Да, но… — начала было Кейт.

Да, но он точно не предполагал, что учителем будет соседский мальчишка- наркоман. Вежливость не позволила ей произнести последнюю фразу вслух. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

— Так ты хорошо знаешь испанский, Эдвард?
 — Да, мэм, я учил его два с половиной года, — ответил он.

Ей почудилось, что он произнес слово «мэм» с сарказмом. Впрочем, если он говорил серьезно, хорошего тоже было мало: не настолько она его старше, чтобы слышать в свой адрес «мэм». Эдвард добавил:

— Иногда я даже думаю на испанском.
 Банни хихикнула. Ее вечно что-то смешило.
 — Он уже столько всего мне рассказал? — вставила она.

У Банни была дурацкая привычка заканчивать фразы с вопросительной интонацией. Кейт любила поддразнивать сестру, притворяясь, что действительно приняла ее слова за вопрос. Поэтому она ответила:

— Откуда мне знать, я ведь не сидела с вами.
 — Что? — переспросил Эдвард.
 — Не обращай внимания? — посоветовала Банни.

— У меня по испанскому в каждой четверти была пятерка или пятерка с минусом, — сказал Эдвард. — Кроме выпускного класса, да и то не по моей вине. Все из-за стресса.

— Прекрасно, и все же, — настаивала Кейт, — Банни запрещено приглашать в гости мальчиков, когда никого больше нет дома.

— Да это просто унизительно! — возмутилась Банни.

— Ничем не могу помочь, — отозвалась Кейт. — Продолжайте заниматься, я буду недалеко.

С этими словами она вышла из комнаты.
 — Уно стерво, — услышала она за спиной шепот Банни. — Уна стерва, — нравоучительно исправил Эдвард. Они тихонько засмеялись.

Банни была далеко не такой милой, какой казалась всем вокруг.

Кейт до сих пор не понимала, почему ее сестра вообще появилась на свет. Их мать, хрупкая, неприметная блондинка с тонкой кожей, такая же мечтательная, как и Банни, провела четырнадцать лет после рождения старшей дочери в постоянных разъездах по пансионатам, как было принято их называть. А потом, откуда ни возьмись, появилась Банни. Кейт не представляла, как родителям вообще пришло в голову завести второго ребенка. Может быть, она и не входила в их планы; может, она была последствием внезапно вспыхнувшей страсти. Но в это верилось меньше всего. Как бы то ни было, вторая беременность обнаружила у Теа Баттисты порок сердца, или даже стала причиной его развития, так что до первого дня рождения Банни она не дожила. Кончина матери мало что изменила в жизни Кейт, привыкшей к ее вечному отсутствию. Банни и вовсе не помнила маму, хотя некоторыми жестами была до невозможного на нее похожа — взять, к примеру, то, как она невинно поджимала губы или изящно покусывала ноготок указательного пальца. Казалось, Банни успела изучить мать, еще находясь в утробе. Тетя Тельма, мамина сестра, часто повторяла:

— Банни, милая моя, только посмотрю на тебя — и хочется разрыдаться. Ты ведь вылитая копия вашей бедной матери!

Кейт же, напротив, не унаследовала от мамы ничего. У нее была смуглая кожа и крепкая, нескладная фигура. Она выглядела бы нелепо, реши она покусывать ноготь, и никому даже в голову не приходило называть ее милой.

Кейт была уна стерва.